Шрифт:
Она добавила:
— Глупые законы этой страны, возможно, и делают меня вашей собственностью, ваша светлость. Но играть отведённую мне роль я не собираюсь. Думаю, последние три года вполне ясно дали вам это понять.
Он сдержал желание подхватить её на руки и унести отсюда, чтобы показать, насколько крепко он способен заявить на неё права. Заниматься с ней любовью до тех пор, пока она не начнёт кричать, умоляя принадлежать ему. Запереть её от всего мира и доказать, что роль жены может ей прекрасно подойти.
Вместо этого он занял ближайшее свободное место за низким столиком в тёмном углу, понимая, что оттуда она не сможет разглядеть его так же хорошо, как он её. Отчаянно пытаясь вернуть себе преимущество, он заставил голос звучать спокойно, а мышцы — оставаться неподвижными. Хотя больше всего на свете ему хотелось разнести этот трактир в щепки.
— Я не позволю наставить себе рога, — произнёс он.
Сера выпрямилась.
— Если бы только я могла сказать то же самое.
Стыд обжёг его — жаркий, неприятный. Он подавил это чувство, ещё крепче уцепившись за собственную правоту, и обратил внимание на американца.
— Уберите от неё руки.
На мгновение Хейвен усомнился, что тот вообще отреагирует иначе, чем долгим, высокомерным взглядом, которым, как представлялось герцогу, в колониях обучали каждого юношу, питавшего ненависть к королю. Однако спустя несколько секунд американец всё же отпустил Серу и с нарочито громким смехом развёл руки в стороны.
— Уж лучше не испытывать на себе ярость мужа, которого обманули.
— Эту дверь следовало запереть, — заметила она, освободившись от прикосновений любовника.
Сера направилась к стойке в дальнем конце трактира, словно её совершенно не интересовало мужское соперничество, в которое Хейвен, к собственному раздражению, никак не мог не ввязываться. Словно он снова стал юнцом. Да ещё и глупцом.
Хотя не настолько уж и глупым.
Он направил всё своё презрение на другого мужчину, который касался его жены с такой непринуждённой уверенностью, что в их близости не могло быть никаких сомнений.
Она ему изменила. Ему не следовало придавать этому значения. Не следовало удивляться. В конце концов, прошли годы.
И сам он тоже был ей неверен.
Один раз. И всё было совсем не так. Без чувств.
Ложь.
Чувства были. В том поступке было полно гнева. Полно желания наказать. И всё — ради Серы. Только Сера когда-либо пробуждала в нём настоящие чувства. Хотя она ни за что в это не поверит.
Да и какая ей разница?
— Не волнуйся, Калеб, — говорила она. — Малкольм не считает, что его оскорбили. Для этого ему пришлось бы с самого начала хотеть этого брака.
Он хотел. Хотел её.
Хейвен промолчал, наблюдая, как она обходит стойку, ставит на неё маленький стакан и щедро наливает в него спиртное.
— Как Вы нас нашли?
Малкольма раздражало это «нас». Словно она сама связала себя с другим мужчиной, поставив их двоих по одну сторону, а его — по другую.
Вместо ответа он задал собственный вопрос:
— Какого чёрта ты здесь делаешь?
Она приподняла бровь.
— Здесь — в Лондоне?
Когда-то ему нравилось, как она изображала невинную простушку. Рядом с ней он чувствовал себя мужчиной в десять раз сильнее. Но теперь всё изменилось.
— Здесь, в чёртовом трактире.
— Мы предпочитаем слово «таверна».
Мы.
— Называй это как угодно, но передо мной трактир в самом сердце Ковент-Гардена, в котором обитает герцогиня, неожиданно открывшая в себе талант к выпивке.
Американец рассмеялся, и Малкольм возненавидел его ещё немного сильнее.
— А надо было назвать его «Пьяная герцогиня»!
И тут Сера тоже рассмеялась, а Малкольму вдруг отчаянно захотелось сжечь это место дотла.
— Я говорю совершенно серьёзно, Серафина. Почему ты здесь?
Она откинулась к дальней стене, скрестив руки на груди и небрежно покачивая стаканом в одной руке.
— Я здесь родилась.
— Нет, не родилась.
Она пожала плечом и опустила его.
— Я родилась в шахтёрском городке на севере страны, а заново родилась в Бостоне. Ковент-Гарден вполне подходит на роль третьего пункта в этой троице, тебе не кажется?
Он прищурился.
— Ты дочь графа.
Сера усмехнулась.
— А ведь это именно ты так настойчиво твердил, что титул моего отца ничего не значит, ваша светлость. Титул, выигранный в карты, не делает человека истинным аристократом, даже если выиграть его у самого Принни.