Хорошо.

Очень хорошо.

Жаль, что он уже мёртв.

Правда, жаль. Потому что в тот миг я с таким удовольствием прибил бы ублюдка второй раз, что Бремя само, наверное, одобрительно бы потяжелело в руках. Само — это без Цены Вечности. Прибил бы без Арены, без зрителей, без любых красивых слов про победу, право, наказание и прочую белиберду, которой люди прикрывают кровь. Просто нашёл бы, поставил Щит перед его пастью и давил, пока внутри не перестало бы хрустеть.

— Власт.

Голос Лаврии стал тише, почти обратившись шипением. А я понял, что Бремя всё-таки воплотилось. Без команды и необходимости. Край Щита упёрся в снег, камень под ним треснул. Пальцы сжали Воплощение так, что заболели суставы.

Я развеял Бремя.

Не сразу. Сначала пришлось заставить себя отпустить.

— Прости.

— Не за что, — сказала Лаврия. — Я бы тоже хотела убить его второй раз.

От неё это прозвучало совсем не как утешение. Скорее, как медицинское заключение: симптом понятен, причина подтверждена, пациент пока не опасен для окружающих.

— Почему она идёт? — спросил я, кивнув в сторону остальной команды, где сидела объект обсуждения. — Раз всё так плохо.

— Потому что, если я оставлю её в гарнизоне, она либо встанет и пойдёт за вами, либо сломает того, кто попробует удержать. И потому что движение в разумных пределах сейчас лучше, чем что-то иное. Но и сам видишь, что это не значит, что она здорова.

— Она знает?

— Полностью — нет. Догадывается — скорее всего. Всё-таки это её тело, уровни, основа Силы. — На какое-то время установилась тишина, а затем Лаврия и сама перевела взгляд туда, где за камнем угадывался силуэт Мелы. — И есть ещё одно.

Да кто бы сомневался! Всегда есть это «ещё одно», потому что реальность вообще редко ограничивается единственным ударом, если можно добавить и второй в то же место, чтобы уж наверняка добить человеческую букашку, осмелившуюся воспротивиться свой Судьбе.

Я лишь молча уставился на старшую, предлагая самой озвучить это клятое «ещё одно».

И она не подвела:

— Её Атрибут ведёт себя странно.

Ну а я ожидаемо замер, чтобы тут же попробовать скрывать собственную заминку:

— В каком смысле?

— В таком, в каком ты сейчас старательно делаешь вид, что ничего не понял.

Твою ж!..

А Лаврия продолжила:

— Лёд защищает носительницу. Это нормально, это правильно, это мы за годы жизни рядом с Пределом уже установили. Атрибут не отдельный зверь — у всех Воинов он связан с телом, памятью, привычками, страхом. На силу такого единения ощутимо влияет Потенциал, и у Меланиты эта связь глубокая. После лечения я чувствую в её Атрибуте… желание восстановить. Не просто закрыть раны. Не просто сохранить жизнь. А стремление полностью вернуть целостность. Агрессивно. Отчаянно. Почти как твоя история с Ликаоном, когда я допытывалась до тебя и твоего прошлого.

Стало холодно. И вовсе не от погодных условий вокруг…

— Это опасно? — превозмог и спросил, чуть смещая акцент разговора.

— Всё опасно, если пациент упрямый, сильный, травмированный и влюблён в молчание. Но не это главный вопрос.

— А какой? — тут же зацепился я.

— Ему что-то требуется.

— Льду?

— Ей. Льду. Силе. Называй как хочешь. Для полного восстановления не хватает чего-то, что не является лекарством, техникой, сном, едой или временем. Я пока не понимаю, чего именно. И не понимаю потому, что Меланита молчит. А ты сейчас стоишь с лицом человека, который явно знает больше, чем говорит.

Холод внутри меня резко усилился. Настолько, что я готов был подумать, что это остатки Льда Мелы во мне внезапно пробудились и заворочались недовольно.

По идее, я мог сказать. И по-хорошему это следовало сделать. Поведать про синергию, про своё Искажение и чужой Лёд, про то, как после Арены между мной, гильдейской и нашими Средоточиями натянулась та самая странная струна. Про то, что её Атрибут откликается на меня, и моё Искажение тянется взаимно, будто найдя давно утерянную половинку себя. Про то, что одновременно это и почти утешение, и наверняка угроза. Про то, что я теперь и сам не понимаю, где кончается помощь и начинается новая беда.

Мог.

Но так ничего и не сказал.

Потому что это была не только моя тайна. Потому что Меланита молчала. Потому что Лаврия была права, а от правоты иногда хочется поставить Щит между собой и человеком, который её произнёс.

— Мне нечего на это ответить, — увильнул, как мог.

Лаврия прищурилась. В её глазах опять мелькнул янтарь, а вертикальный зрачок стал настолько тонким, что больше походил на разрез скальпеля на коже препарируемого. Последним быть мне ой как не хотелось, но, кажется, это вот-вот грозило произойти…