На следующий день я вернулся не к эндотелию, а к той же простой культуре. В журнале оставался второй чистый образец. Я вынес в отдельные строки скорость закрытия разрыва и время, за которое проницаемость возвращалась в исходный диапазон. Неделю назад я записал бы всё это одним словом — «восстановилось». Теперь хотелось развести два процесса специально: изменить один и посмотреть, обязан ли следом измениться другой.

Список разрешённых воздействий на учебную культуру занял полэкрана. Я начал с тех, которые влияли на движение клеток, не останавливая их деление полностью.

К утру клеточный слой почти закрыл разрыв, а я этого не видел.

Я открыл запись сразу после завтрака и прокрутил последние два часа в ускорении. Две линии, за которыми я следил со вчерашнего вечера, разошлись сильнее, чем в предыдущей серии: свободная полоска между клетками закрывалась почти с той же скоростью, а проницаемость возвращалась медленнее. В прошлый раз я специально выбрал воздействие, которое должно было ослабить движение клеток, не останавливая их деление. Получилось не совсем то, что я ожидал, но разбираться уже не было времени.

До живого подключения к региональному материаловедческому комплексу Хейра оставалось двенадцать минут.

Я сохранил участок записи, где края уже соприкоснулись, а флуоресцентная метка всё ещё заметно проходила через слой, и поставил пометку вернуться после занятия. В соседнем окне был открыт совсем другой пакет — Т-18, тридцать семь файлов, из которых я за три вечера успел нормально разобрать меньше половины.

Т-18 делали для узлов, которые много раз проходят через быстрый нагрев и охлаждение. В основе была керамическая матрица: твёрдая, жаростойкая, хорошо сохраняющая форму. В ней проходило ориентированное армирование — вытянутые элементы второй фазы, которые принимали часть механической нагрузки и заодно меняли путь тепла через композит. Между ними выращивали тонкую переходную область, межфазную прослойку с собственным составом и структурой.

На разрезе она выглядела почти несущественной: узкая полоса между двумя гораздо более массивными фазами. Но матрица и армирование при нагреве расширялись неодинаково. Если связать их напрямую, каждый цикл будет растягивать и сжимать границу по-разному; через несколько тысяч таких циклов там легко получить трещины или отслоение. Прослойку и проектировали так, чтобы она немного перестраивалась при нагреве, принимала часть разницы деформаций на себя, а после охлаждения возвращалась близко к исходному состоянию.

В пакете были две группы образцов. Контрольные прошли только несколько термоциклов. Основные гоняли несколько тысяч раз: нагрев, выдержка, охлаждение — и снова сначала. После этих тысяч циклов жёсткость упала совсем немного, а теплопроводность — заметно. Крупных трещин томография не показывала. Изменились и остаточные напряжения — внутренние растяжения и сжатия, которые остаются в материале после охлаждения даже без внешней нагрузки, — но по тем данным, которые я видел, одного этого тоже не хватало, чтобы объяснить весь тепловой провал.

Если бы такое принесли мне на Земле, я почти наверняка начал бы с поиска дефекта. Расслоение, трещина, пустота, плохо сформировавшаяся прослойка — что-нибудь физическое, что можно увидеть и ткнуть пальцем. Здесь томография уже была в пакете, но разрешение у неё оставалось обычным для объёмной съёмки. На одном снимке я увеличил границу между фазами до предела; изображение распалось на серое зерно раньше, чем я увидел что-нибудь убедительное.

Веста напомнила о подключении.

Я закрыл биологическую запись, оставил Т-18 открытым и вошёл в сеанс.

Вместо лица преподавателя на весь экран развернулась лаборатория.

Сначала я увидел спину человека в сером комбинезоне. Он стоял почти вплотную к камере и обеими руками держал длинный держатель образца. За ним женщина с короткими тёмными волосами что-то говорила, не глядя в нашу сторону; слов я не разобрал — звук подключился на несколько секунд позже изображения. Справа мигала жёлтая полоса на стойке. Ещё дальше кто-то сидел на полу возле открытой нижней панели установки и светил внутрь переносной лампой.

Карточки остальных участников появились в углу только через несколько секунд: пятеро, включая меня. Один подключился из учебного центра Хейра, двое — с других поселений, ещё одна девушка была, судя по фону, в небольшой лаборатории вроде нашей. Никто не разговаривал.

— Нет, не так, — сказала женщина в лаборатории. — Сначала выведи захват из паза. Если сейчас потянешь вверх, опять сорвёшь кромку.

Мужчина перед ней что-то ответил. Они вместе опустили держатель на стол.

Жёлтая полоса перестала мигать.