Шрифт:
— Он готов для тебя на всё. – Продолжил Виктор.
– Я хорошо знаю своего сына: он не предаст, не подведёт.
Полина всё ещё непонимающе глядя на него, замотала головой, словно пытаясь отогнать суть сказанных им слов:
– Мне нужен ты. Только ты.
– Полина, я не могу идти против него. Тебе будет с ним лучше.
— Что? — она словно не могла поверить в услышанное. — Ты это серьёзно? Вот так взял и решил за всех? А как же я? Тебе совсем не важно, что думаю я? Что чувствую?...
— Полли, пойми, всё это очень сложно. Я не могу сейчас рисковать нашими с ним отношениями — они только-только начали налаживаться.
— А нашими, значит, можно? — в её голосе чувствовалась горечь. – Наши можно? Вот так взять и растоптать?
— Не нужно так говорить!
— А как? Разве это можно объяснить по-другому? За что ты так со мной поступаешь?
Виктор тронул её за запястье, заглянул в глаза — и увидел там слёзы, которые обожгли. Всё внутри сжалось от этой боли, которую он сам же и причинил ей.
— Полли, ты всегда была очень умной, чуткой. Ты должна меня понять…
Она смотрела пристально, словно хотела найти в его взгляде хоть малейшую зацепку к отступлению, к признанию абсурда озвученного решения, но не нашла. После чего высвободила руку, тряхнула головой, смахивая слёзы, и вдруг стала какой-то отстранённо спокойной — будто в один миг приняла неизбежное.
— Я поняла, — тихо произнесла она. Ещё раз взглянула обречённым болезненным взглядом, повернулась и вышла из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь — так, словно ставила точку.
Нет. Слёз не было — только удушающая обида, что когтями вцепилась в горло и мешала дышать. Полина ртом ловила воздух, и каждый шумный вздох отдавался во всём теле, словно разрывая всё изнутри. Она шла, ускоряя шаг, не чувствуя почвы под ногами, не видя ничего вокруг — только серую пелену перед глазами, будто могла убежать от этой гнетущей тяжести, что навалилась на неё.
Она не помнила, как добралась до дома. Просто в какой-то момент обнаружила себя в комнате, а потом обессиленно рухнула на кровать и провалилась в беспокойный, рваный сон. Ей снилась какая-то бесконечная компьютерная игра: нужно было заполнять квадраты фигурами, но они не складывались — рассыпались от любого неверного хода, и приходилось начинать заново. Снова и снова.
Наконец утренний свет стал пробиваться сквозь неприкрытое окно. Навязчивый, изматывающий сон растворялся в этом нерешительном начале нового дня. Полина поняла, что проснулась. Увидела на себе ту же одежду, которую так и не смогла снять, и реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Воспоминания вспыхнули, отозвавшись острой, звенящей болью. Она притянула колени к груди, сжалась в тугой комок, будто пыталась укрыться, защититься от этой, вновь навалившейся боли, — но та расползалась по телу, безжалостная, неумолимая, словно ядовитый туман.
Из этого состояния её вырвала резкая мелодия будильника. Полина встала и пошла в ванную. Дальше всё шло на автомате: душ, чашка кофе, свежая сорочка, макияж — чтобы скрыть бледность, сделать лицо хоть немного живым.
На работе всё было как обычно: печки, камины, продажи, договоры. Рутина обволакивала, давала опору. И только одна мысль неотступно маячила на краю сознания — жирная точка в её отношениях с Виктором, о которой она старалась не думать. Но она была там, тяжёлая, неизбежная, словно поставлена была огромной чёрной зловещей птицей, чей острый клюв без устали бил её прямо в сердце, в самую глубину.
К концу дня подошёл Игорь.
— Сегодня папа уезжает. Пойдёшь провожать?
От его вопроса – простого, обыденного, она почему-то вздрогнула. Тело вновь отозвалось болью. Полина постаралась говорить ровно, чтобы голос не дрожал:
— Ты знаешь, Игорь, ты извинись перед ним. Я себя плохо чувствую. Боюсь, где-то вирус хватанула. Поеду домой.
При этом она попыталась даже улыбнуться, только вот улыбка получилась вымученной, корявой.
Игорь вгляделся в неё, будто пытался прочесть то, что она прятала за словами.
— Да, ты и правда, выглядишь неважно, — тихо произнёс он. — Хорошо. Я передам. Выздоравливай. Будем на связи.
Полина только мотнула головой и пошла прочь, торопясь уйти, пока не выдала себя, пока тут же не рассыпалась на части.
Позже Игорь позвонил:
— Папу проводил. Он передавал тебе привет. Беспокоится.
— Спасибо, — еле выдавила из себя Полина.
Слово «беспокоится» ударило по нервам, отозвалось в голове протяжным, гулким эхом, будто прозвучало в пустой комнате. Оно казалось насмешкой, издёвкой — горькой и несправедливой.