Неизвестно ведь, скажет ли Мишель что-нибудь вообще и легче ли ей будет сказать всем сразу или кому-нибудь одному. Хотя она, конечно, понимает, что все равно все узнают. Скрывать было не принято. По молчаливому уговору, мы могли позволить себе посплетничать за спиной, только обсуждая излишнюю болтливость Гвендолен. Все остальное говорилось в открытую. Исключение составляли лишь некоторые сугубо интимные вопросы, подлежащие обсуждению только в женском или, наоборот, только в мужском кругу. Риска не было никакого: никто и никогда у нас не болтал лишнего, и предательство тоже было не в моде. Мы уже достаточно повзрослели, чтобы понять, насколько нам повезло: редко случается, что люди могут так полагаться друг на друга и так друг другу доверять. Знали мы друг друга как облупленных, давно были вместе, дорожили друг другом и умели друг друга беречь и не обижать. Вот только Гвендолен... А что, собственно, Гвендолен? И я вдруг с удивлением поняла, что Гвен ни разу не допустила ни малейшей бестактности.

Вот и сейчас, вы только посмотрите: она понятия не имеет, в чем дело, но подошла безошибочно именно к Мишель, присела рядом с ней и попробовала заглянуть ей в глаза. Я увидела, как Мишель положила свою маленькую детскую ручку на руку Гвен и приложилась головой к ее влажному плечу. Гвен осторожно погладила ее волосы и спросила:

— Что такое? А?

— Что такое! — очнувшись, завопил Патрик. — Нет, ты уж скажи! Ты что, рехнулась, малышка?! Мы не дадим тебе сделать такую глупость! Бланш! Не молчи ты, бога ради! Хоть ты скажи ей...

— Уже ведь однажды было, что Мишель оказалась права, а мы все ошибались, — сказала я. — Послушаем ее, может, и на этот раз...

— На этот раз — нет, — неожиданно сказала Мишель.

Мы снова онемели. Как это понимать, черт подери? Тишина воцарилась абсолютная, все замерли на своих местах, и даже Гвендолен молчала. Наверное, я одна понимала, как скверно сейчас Мики: она чувствовала, конечно, что своеобразный кодекс чести предписывает ей все рассказать, но рассказать по каким-то причинам не могла и потому мучилась. Я видела, как она умоляюще посмотрела в мою сторону, надеясь на поддержку и спасение, но сделала вид, что не замечаю этого. Меня единственную снотворное и задвинутые на окнах шторы беспокоили гораздо больше, чем неожиданные планы Мики. В конце концов, в жизни все бывает, мало ли почему человек собирается работу поменять. А вот снотворное люди вроде Мишель просто так глотать не начинают! И, любя с детства солнце, штор на окнах наглухо не задвигают! Нет, пусть ей сейчас придется несладко, надо ее вынудить хоть что-то рассказать.

Молчание было уже не просто неловким — оно стало взрывным. Эд схватил с земли и злобно швырнул в воду бутылку из-под коки — от звука удара ее о воду у всех окончательно разгулялись нервы.

— Ну же, Мики! — крикнул Ник.

— Не ори на нее! — запротестовала Гвендолен, прижимая к себе голову Мишель. Она все еще была в мокром купальнике. — Не смей вопить!

— Я не ору!

Остальные загалдели разом, голоса, требующие от Ника вежливости, слились в один хор с другими, требующими от Мишель откровенности. Гвен сидела на корточках, как бы защищая Мишель от нас. В конце концов я не выдержала и прикрикнула:

— Тихо!

Все разом смолкли. Мишель осторожно высвободилась из рук Гвен и сказала ей:

— Пойди переоденься.

Потом она повернулась к нам и заговорила сразу очень громко и быстро:

— Вряд ли кого-нибудь тут интересуют мои фантазии. Всякий человек имеет право на фантазии. И если эти фантазии, на которые он имеет право, не дают ему спать по ночам, это его личное дело. Ничего определенного я сказать не могу. К тому же вы станете надо мной смеяться. Бланш так просто умрет со смеху.

— Дорогая моя, — вставил Ник. — Какой старый, как мир, банальный прием! Во всех книгах, которые я читал, именно так заинтриговывают аудиторию, вынуждая ее поклясться, что смеяться никто не будет, и умолять рассказчика продолжать. Что ж, считай, что он сработал, как и всегда срабатывал. Я обещаю и торжественно клянусь не смеяться и умоляю тебя продолжать.

— Перестань, как не стыдно! — прикрикнула на него Джуди, а Гвен высунулась, полуодетая, из куста боярышника и зашипела на него, как кошка.

— Может, он и прав, что вы набросились на человека, может, это и смешно, — вступилась Мики, и Ник тотчас же стушевался, смущенно пробормотал извинения. — В конце концов, если хотите, я скажу. Скажу! — Она стукнула себя кулачком по колену и выпрямилась. Догорающий костерок вдруг ярко осветил ее лицо, и всем стало ясно, что для Мишель это вовсе не игра и ей совсем не смешно. — Я привыкла, чтобы у меня была чиста совесть. Я привыкла делать людям хорошее, пусть это просто украшение их квартиры. А тут... — Она сглотнула, и было совершенно очевидно, что она едва не расплакалась.

— Потом расскажет, — вдруг с необычной для нее властностью заявила Гвендолен, выходя из кустов в теплых брюках и джемпере. — Оставьте ее. Завтра расскажет.

— Нет, завтра я уже не решусь, — сказала Мики с улыбкой. — Лучше теперь. Я скажу... только дайте слово, что не сочтете меня полной дурой.

Мы тут же пообещали, и вполне искренне, что ничто не заставит нас переменить мнение о Мишель в эту сторону.

— Ну хорошо! Если вы уверены, что не будете думать обо мне плохо...

— Да говори же, господи боже! — завопил Эд.