— Хорошо, — мой голос звучит хрипло, чужеродно в этой раскаленной тишине. — Оставим методичку. Вы сказали, что я хочу знать, каково это — переступить черту. Скажите тогда... о чем вы думали в тот момент, когда впервые осознали, что чужая жизнь полностью принадлежит вам? Не как бизнесмену, а как... человеку, держащему палец на курке или нож у горла? Какое это чувство на вкус?

Второй день в «Спектре-7» начинается с разочарования, которое оседает на языке вкусом дешевого табака и застоявшегося металла. Я сижу на своей койке, идеально прямой, застегнутый на все пуговицы, и чувствую, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Профессор Мигель Доренов здесь. Один.

Он битый час расхаживает перед моей решеткой, размахивает руками и захлебывается собственным красноречием. Его голос — дребезжащий, фальшивый, полный академического пафоса — впивается в мои виски не хуже пыточной иглы. Он что-то орет про когнитивные искажения, про динамику моих ответов, про структуру личности, пытаясь достучаться до «субъекта». Но я не субъект. Я — константа, вокруг которой вращается этот бетонный ад, а он всего лишь пыль на моих сапогах.

Мне невыносимо скучно. Я смотрю на него и представляю, как мои пальцы, скованные сталью, смыкаются на его дряблой шее. Хруст шейных позвонков был бы самой мелодичной музыкой, которую я слышал за эти годы. Я бы убил его прямо сейчас, медленно, глядя, как лопаются сосуды в его вытаращенных глазах, но я сдерживаю этот порыв. Пока слишком рано. Смерть профессора в моей камере вызовет панику, ненужный шум и расследование из центра. А это значит, что Катеринузаберут. Ее спрячут за семью замками, эвакуируют из этой арктической пустоты, а я пока не готов с ней проститься.

Она — мой новый проект. Мой чистый лист. Моя личная доза адреналина, которую я намерен вкалывать себе в вены каждый день, пока не выжгу в ней все человеческое.

Я медленно поднимаюсь со своего места. Тяжелые кандалы отзываются властным, предупреждающим звоном. Профессор мгновенно осекается на полуслове. Его лицо бледнеет, становясь серого землистого оттенка, и он инстинктивно дергается назад, к желтой линии, в так называемую «безопасную зону». Он вжимается спиной в стену, веря в иллюзию, что эти лишние полтора метра и бронированное стекло спасут его, если я решу достать его душу. Наивный старик. Он не понимает, что в этом месте нет безопасных зон, если Демитрий Градов решил, что их больше не существует.

Я не смотрю на него. Я вообще не удостаиваю его даже кивка. Мой взгляд направлен вверх, прямо в объектив камеры слежения, установленной под потолком. Оператор по ту сторону экрана сейчас наверняка обливается холодным потом, видя мое лицо так близко. Я просто приподнимаю одну бровь — едва заметный, ледяной жест, означающий высшую степень моего недовольства.

В этой тюрьме я не заключенный. Я — архитектор тишины. Я купил здесь всех: от начальника, чьи карточные долги я закрыл через своих людей, до последнего охранника, мечтающего о безбедной пенсии. Воздух в вентиляции подается по моему графику, и охранники знают — если я чего-то хочу, это должно быть исполнено мгновенно, иначе их жизни превратятся в бесконечный кошмар.

Я отворачиваюсь от камеры и возвращаюсь к столу. Профессор все еще стоит у стены, судорожно вцепившись в свой планшет, его губы беззвучно шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы. Я жду.

Проходит ровно две минуты. Тишину блока прорезает знакомый гул гидравлики. Внешние двери распахиваются, и я чувствую, как в камеру врывается тот самый аромат персика и страха.

На пороге стоит она. Катерина.

Она запыхалась, ее грудь тяжело вздымается под тонкой тканью рубашки, а в глазах плещется такое смятение, будто ее вырвали прямо из сна. Она смотрит на профессора, потом на меня, и я вижу, как она сглатывает, понимая — ее приход не был случайностью. Она здесь, потому что я так захотел.

— Простите... — шепчет она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Меня вызвала охрана, сказали, что возникла срочная необходимость в моем присутствии.

Я позволяю себе тень улыбки — хищной, темной, торжествующей. Моя маленькая отличница вернулась в клетку. Теперь, когда декорации на месте, мы можем продолжить урок. Я демонстрирую ей свою власть, и это только начало.

Катерина стоит в дверях, дезориентированная и испуганная, и ее присутствие мгновенно вытесняет из этой камеры смрад профессорского ничтожества. Но Мигель, ослепленный собственной гордыней, не чувствует, как изменилось давление в помещении. Он багровеет, его лицо идет некрасивыми пятнами, и он обрушивается на девчонку с яростью человека, который почуял, что теряет контроль.

— Что это значит, Катерина?! — орет он, брызжа слюной. — Кто вам разрешил явиться? Мы четко договорились: сегодня я работаю один! Вы нарушаете субординацию, вы рушите чистоту эксперимента! Я сниму вас с исследования, я аннулирую вашу практику, вы больше ни в один приличный кабинет не войдете, я вам это обещаю!

Она вздрагивает, как от пощечины. Я вижу, как она бледнеет, как открывает рот, чтобы начать лепетать оправдания, выставляя вперед ладони, словно пытаясь защититься от этого потока желчи. Она готова унижаться перед этим стариком, готова признать вину за грех, которого не совершала.