В этот же миг системы безопасности окончательно сходят с ума. Тяжелые заслонки с грохотом опускаются, фиксируя нас в ловушке. Я оказываюсь заперта в крошечном бетонном кармане между решеткой его камеры и непроницаемой стеной электрического контура. Профессор остается по ту сторону тока, зажатый между ним и внешним бронированным стеклом. Я вижу лишь его размытый, мечущийся силуэт и искаженное криком лицо, но до меня не долетает ни звука. Мы разделены барьерами, которые теперь превратились в непроходимые стены. Электроника сдохла, и мы отрезаны от остального мира.

Демитрий делает медленный шаг к решетке. Он все еще за ней, но теперь между нами нет ничего, кроме этих стальных прутьев. Он смотрит на меня с такой невыносимой, хищной насмешкой, что у меня подкашиваются ноги.

— Видишь, маленькая отличница? — он усмехается, и этот звук пробирает до костей. — Ты думала, что за пределами этой решетки ты в безопасности? Думала, что сможешь сбежать в свой чистый, прилизанный мир? Теперь ты никуда не уйдешь. Охрана слепа, камеры мертвы, а на починку этой системы уйдет не один час. Мы здесь абсолютно одни.

Я стою, тяжело и рвано дыша, упираясь лбом в холодную сталь решетки. Мои легкие горят, а в висках молотит тяжелый, первобытный пульс. Оргазм выпотрошил меня, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сладкую, липкую тяжесть внизу живота. Мой член, все еще полужесткий и горячий, медленно остывает в воздухе, который теперь насквозь пропитан запахом моего семени и ее страха. Я чувствую, как капли моей спермы медленно стекают по прутьям, смешиваясь с ее слезами, которые она продолжает лить в безмолвном ужасе.

— Хорошая девочка, Катерина... — хриплю я, и мой голос звучит как треск разламываемого льда. — Ты справилась лучше, чем любая шлюха, которую я покупал за миллионы. Твои руки... они созданы для того, чтобы сжимать мою плоть.

Я открываю глаза и смотрю на нее сквозь решетку. Она выглядит жалко и прекрасно одновременно. Растрепанная, с пылающим лицом и широко распахнутыми глазами, в которых плещется осознание собственного падения. Она смотрит на свои ладони, перепачканные моей густой, белой спермой, и ее начинает трясти. Крупная, неуправляемая дрожь бьет ее тело, и из горла вырывается первый, захлебывающийся всхлип. У нее начинается истерика — предсказуемая, чистая, как и все в ней.

— Отойдите... пожалуйста, отойдите... — лепечет она, пытаясь вытереть руки о свой дорогой пиджак, но только размазывает мою грязь по ткани. — Что я сделала... Боже, что я сделала...

— Не прикидывайся, Катерина, — я обрываю ее плач ледяным, резким тоном, и она замирает, глядя на меня с ужасом. — Хватит строить из себя невинную жертву. Ты стояла здесь, и дрочила мне с таким усердием, будто от этого зависела твоя жизнь. И дело не только в профессоре. Твои зрачки расширены не от страха, а от того, что ты сама была на грани. Я видел, как ты облизывала губы. Я чувствовал, как твое дыхание обжигало мою кожу.

Я подаюсь вперед, вплотную к прутьям, наслаждаясь тем, как она пытается отпрянуть.

— Скажи мне правду, маленькая отличница. Ты ведь сама кончила, пока твои пальцы ласкали мои яйца, не так ли? Ты почувствовала этот жар между своих ног, эту липкую влагу, которая сейчас пропитывает твое белье. Твое тело кричит о том, как сильно оно хочет меня, пока твой мозг пытается молиться своим дохлым богам.

— Нет! Это неправда! Вы монстр! Вы просто больной ублюдок! — она вскрикивает, и в ее голосе столько боли и ненависти, что я почти чувствую их на вкус.

Она делает резкое движение назад, собираясь отступить во тьму коридора, подальше от этой клетки и моего голоса. Она хочет сбежать, смыть с себя запах моего оргазма, запереться в своей ванной и притвориться, что этого дня никогда не было.

Но я не даю ей этой возможности.

Я молниеносно выбрасываю руку сквозь решетку и стальным хватом перехватываю ее за запястье. Мои пальцы впиваются прямо в ту кожу, где еще не обсохла моя сперма. Я дергаю ее на себя, прижимая ее руку к холодному металлу. Она вскрикивает, пытается вырваться, но я держу крепко, фиксируя ее взгляд на нашем соприкосновении. Теперь мы связаны окончательно — грязью, похотью и моим семенем, которое засыхает на ее коже, клеймя ее как мою собственность. Она смотрит на свою захваченную руку, на мои пальцы, сжимающие ее плоть, и я вижу, как ее воля окончательно рассыпается в прах.

Я продолжаю сжимать ее запястье, чувствуя, как под моей ладонью отчаянно бьется пульс — быстрый, рваный, как у загнанной в угол твари. Мои пальцы размазывают остатки моей спермы по ее нежной коже, втирая клеймо моего оргазма в ее плоть. Катеринадышит так тяжело, что ее грудь едва не разрывает тонкую ткань блузки, а в глазах плещется такой коктейль из ужаса и первобытного, неосознанного возбуждения, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать решетку с мясом.

— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос вибрирует от остаточного напряжения в паху. — Если ты и дальше будешь такой послушной девочкой, если научишься принимать свою тьму так же покорно, как приняла мой член сегодня... в следующий раз, мы обязательно поменяемся местами. Тогда наступит твоя очередь содрогаться.