Я не позволяю ей этого.

Я делаю один резкий, тяжелый шаг вперед. Грохот моих кандалов по бетонному полу звучит как выстрел в упор. Профессор, чье мужество заканчивается там, где начинается физическая угроза, буквально отлетает назад. Он вжимается в стену у самого входа, его коленки дрожат, а в глазах — чистый, животный ужас. Он понимает, что я могу размозжить ему череп этими цепями прежде, чем охрана успеет нажать на кнопку.

А Катерина... Катерина остается на месте.

Между нами всего метр. Длина моих цепей позволяет мне коснуться ее, сорвать эту душную рубашку или запустить пальцы в ее светлые волосы, принуждая к покорности. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, слышу, как сбивается ее пульс. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сократить это расстояние до нуля, чтобы не вдохнуть запах ее страха прямо с ее шеи.

Третий день в «Спектре-7» ощущается как затяжное падение в ледяную расщелину. Администрация тюрьмы, напуганная вчерашним инцидентом с кофе, попыталась вернуть контроль, сдвинув график нашего визита. Теперь мы идем по коридорам не в стерильном свете утра, а в сумерках, когда арктическое солнце едва цепляется за горизонт, заливая бетонные стены кроваво-красными, болезненными отсветами. Здесь, внизу, это кажется началом конца света.

Когда шлюз в сектор «Зеро» открывается, тишина внутри оглушает. На этот раз Демитрий не сидит за столом, ожидая нас в своей безупречной позе хищника. Он лежит на койке, закинув одну руку за голову, а вторую уронив на живот. Тяжелая цепь кандалов змеится по серому одеялу, тускло поблескивая в полумраке. Он даже не поворачивает головы, когда мы входим.

Я чувствую, как внутри все сжимается. Вчерашний кофе до сих пор стоит комом в горле — символ его всевластия, который я так и не решилась выпить, но запах которого преследовал меня всю ночь. Сегодня я обязана вернуть себе дистанцию. Я надела самый закрытый пиджак, стянула волосы в тугой, болезненный узел и приготовила список вопросов, которые не оставят места для личных игр.

— Добрый вечер, Демитрий, — мой голос звучит неестественно бодро, почти по-деловому. Я прохожу к столу, демонстративно не глядя на его расслабленную фигуру. — Нам пришлось немного сместить график, но это не помешает нашей работе. Давайте начнем. Глава четвертая вашего анамнеза: социальные связи в период становления бизнеса.

Я открываю папку и начинаю зачитывать вступление, стараясь звучать как беспристрастный автомат. Я говорю о цифрах, о датах, о логистике его бывших предприятий. Я пытаюсь завалить его терминами, замуровать в бумажной пыли, чтобы он перестал быть человеком и снова стал «объектом».

Тишину камеры внезапно разрезает звук, от которого у меня по коже пробегают ледяные мурашки. Демитрий смеется. Это не веселый смех, а сухой, лающий рокот, переходящий в тихий, полный яда рык.

— Социальные связи? Анамнез? — он произносит эти слова так, словно выплевывает грязь.

Он не встает, но я чувствую, как воздух в камере начинает вибрировать от его внезапно вспыхнувшей ярости. Профессор рядом со мной замирает, боясь дышать.

— Скажите мне, Катерина, — его голос звучит низко, вкрадчиво, но в нем слышен свист заносимого кнута. — Чем таким важным вы были заняты весь этот бесконечный день? Что заставило вас томить меня ожиданием и прийти на наше свидание так поздно, когда солнце уже почти сдохло? Неужели протоколы важнее живого плотского интереса?

Я вскидываю голову, мои щеки начинают гореть, несмотря на холод блока.

— Это не свидание, Демитрий. Это клиническое интервью. У нас были технические накладки с допуском, — я пытаюсь защититься, но чувствую, как моя деловитость трещит по швам.

— Технические накладки... — он издевательски растягивает слова, и я слышу звон цепи, когда он чуть шевелит пальцами. — Или, может быть, дело в другом? Может, ваш парень оказался слишком ревнивым? Увидел на вашей шее вчерашний призрак моего прикосновения и решил не пускать свою послушную девочку в клетку к зверю? Он запрещает вам смотреть на меня, Катерина?

Я молчу. Я не должна отвечать. Любое слово сейчас станет пищей для его манипуляций. Я просто смотрю в свой блокнот, чувствуя, как сердце колотится о ребра, угрожая сломать их. Мое молчание затягивается, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

И тогда он делает это.

Впервые за всю сегодняшнюю встречу Демитрий медленно поворачивает голову в мою сторону. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде нет ни капли той ленивой расслабленности, с которой он лежал секунду назад. Его глаза — как два лезвия, приставленные к моему горлу. Он препарирует мою тишину, он вытягивает из моего молчания все то, что я так отчаянно пытаюсь скрыть: мой страх, мое одиночество и ту странную, пугающую тягу, которая заставляет меня возвращаться сюда снова и снова.

Демитрий медленно, пугающе плавно поднимается с койки. Звон цепей, волочащихся по полу, звучит в этой гробовой тишине как скрежет ножа по кости. Я сижу, вцепившись в края стола так сильно, что костяшки пальцев белеют, превращаясь в острые выступы. Он не просто встает — он начинает движение в мою сторону, и каждый его шаг сокращает пространство, в котором я еще могу дышать. Он обходит стол, оказываясь у меня за спиной, и я кожей чувствую исходящий от него жар.

— Твое молчание красноречивее любого крика, Катерина, — его голос звучит у самого моего уха, вкрадчивый, обволакивающий, как ядовитый туман. — У тебя ведь нет парня, верно? Нет того, кто ждал бы тебя дома, согревая постель своим телом. Почему же такая породистая, такая правильная девочка до сих пор одна?