Я не отвечаю. Я смотрю в одну точку перед собой, чувствуя, как краска стыда заливает лицо, шею, уходит глубоко под воротник пиджака. Мигель что-то судорожно фиксирует, его ручка скрипит по бумаге, и этот звук кажется мне предательством.

— Неужели никто в твоем окружении не заслужил права коснуться этой нежной кожи? — Демитрий продолжает свой обход, теперь он стоит сбоку, нависая надо мной тяжелой, душной тенью. — Никто не заставляет твое сердце биться в этом сумасшедшем ритме, который я слышу даже отсюда? Никто не заставляет твое дыхание сбиваться, когда его ладони скользят по твоим бедрам?

Он наклоняется ниже, и я чувствую запах его кожи — смесь металла, стерильности и чего-то животного, дикого.

Ее крик до сих пор вибрирует в стенах этой бетонной коробки, сладкий и надрывный. «Это был мой отец!» — слова, которые она выплюнула вместе с остатками своей гордости, теперь висят в воздухе, как липкая паутина. Я смотрю на нее и чувствую, как внизу живота завязывается тугой, раскаленный узел. Мои ладони, которые только что сжимали ее бедро под столом, буквально горят. Кожа под моими пальцами была такой податливой, такой живой... Она пахнет невинностью, которая так и просится, чтобы ее испоганили.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, позволяя цепям кандалов со звоном удариться о мои колени. Пора платить по счетам. Я обещал ей ответ, и я дам его ей, наслаждаясь тем, как она впитывает каждое мое слово, словно яд.

— Мой ответ, Катерина, — мой голос звучит как шелест гравия под колесами катафалка. — Ты спросила, почему я выбрал клетку вместо их жалости. Потому что жалость — это удел слабых, это плесень, которая разъедает волю. Когда я увидел в глазах своей матери не любовь, а парализующий страх, когда я понял, что мой собственный брат готов лизать мне сапоги лишь бы я не посмотрел на него слишком пристально... я понял, что я выше их. Изоляция — это не наказание, это очищение. В этой камере нет места для их лживых улыбок. Здесь есть только я и истина, которую я диктую. Я не бежал от их жалости, я вырезал ее из них вместе с языками, пока они не научились смотреть на меня правильно. Как на Бога, который в любой момент может решить, что им пора сдохнуть.

Она вздрагивает, ее глаза, полные слез и ярости, впиваются в меня. Она судорожно пытается вернуть себе контроль, ее пальцы слепо тычутся в блокнот, ища следующий вопрос в своем списке.

— Следующий... следующий вопрос, — заикается она, ее губы дрожат так соблазнительно, что мне хочется раздавить их своими. — Ваше отношение к иерархии в криминальном мире...

— К черту иерархию, — обрываю я ее, и это слово бьет ее наотмашь. — Давай продолжим наш разговор об отце.

Я вижу, как она качает головой, пытаясь закрыться, но я только начинаю. В моих штанах становится невыносимо тесно. Мысль о том, что она — девственница, что под этой строгой одеждой скрывается тело, которое никогда не знало мужской жесткости, заставляет мой член встать в полную силу. Пульсация в паху становится болезненной, тяжелой. Я чувствую, как головка упирается в грубую ткань тюремных брюк, и осознание собственного возбуждения на глазах у этой святоши заводит меня до безумия. Я хочу, чтобы она видела это. Хочу, чтобы она знала, как сильно ее слезы и ее сломленная воля заставляют мою плоть наливаться кровью.

— Что бы ты с ним сделала, Катерина? — я подаюсь вперед, впиваясь взглядом в ее покрасневшее лицо. — Если бы он сейчас был здесь, в этой камере, связанный и беспомощный? Если бы я дал тебе нож и позволил отомстить за то, что он бросил тебя как мусор? За то, что он сделал тебя такой... дефектной? Ты бы вспорола ему живот или предпочла бы смотреть, как я медленно снимаю с него кожу, пока он не захлебнется в собственных извинениях?

Ее дыхание становится прерывистым, короткими всхлипами вырываясь из груди. Она смотрит на меня с ужасом, но я вижу, как в глубине ее зрачков начинает разгораться темный, нездоровый огонек.

— Не молчи, послушная девочка, — шепчу я, и мой член снова дергается, отзываясь на ее парализованное состояние. — Ты ведь представляла это. В самых темных своих снах ты видела его кровь на своих руках. Расскажи мне, как ты его убивала в своих фантазиях. Поделись своей грязью со мной, и я обещаю — тебе станет легче.

Я смотрю, как она сжимается под моим весом, под моими словами, которые хлещут ее сильнее, чем любая плеть. Моя плоть пульсирует, туго упираясь в ткань брюк; это сладкая, почти невыносимая мука — сидеть в кандалах и чувствовать, как кровь приливает к паху, когда эта чистая душа начинает смердеть честным человеческим горем.

— Молчишь? — я усмехаюсь, и звук моего голоса кажется мне самому рокотом из преисподней. — Давай я помогу тебе с вариантами, Катерина. Раз уж ты такая прилежная ученица, давай выберем метод, достойный твоего «героя». Я бы посоветовал тебе растворить его в кислоте. Медленно. Начать с конечностей. Я проделал это с одним из своих конкурентов, назовем его Икс. Знаешь, какой звук издает кость, когда ее разъедает химикат? Это шипение похоже на шепот. Но у этого метода есть недостатки — слишком быстро пропадает визуальный контакт с его мучениями. Ты не успеешь насладиться ужасом в его глазах.

Она прижимает ладонь к губам, ее тошнит, я вижу это по тому, как бледнеет ее кожа, становясь почти восковой. Но я не останавливаюсь. Мне нравится вскрывать ее, как консервную банку.

— Или, например, можно поступить изящнее. Скормить его плоть собакам. Но не все сразу, нет. Это слишком гуманно. Нужно отрезать по куску, день за днем, и заставлять его самого смотреть, как псы пожирают его мясо. Я сделал это с У, который думал, что может воровать из моей кассы. Он прожил четыре дня, Катерина. Четыре дня он молил о смерти, прежде чем я позволил ему сдохнуть. Твой отец ведь заслужил это? За то, что бросил тебя в канаве твоего одиночества?