Она всхлипывает, пытаясь отвернуться, но я держу крепко. Я хочу, чтобы она представила это. Хочу, чтобы ее чистый, невинный мозг заполнили образы ее собственного осквернения.

— Скажи мне, Катерина... о чем ты будешь мечтать сегодня ночью в своей пустой постели? — я подаюсь еще ближе, так что наши лица разделяют лишь сантиметры и стальной прут. — Что, как ты думаешь, тебе понравится больше всего? Может быть, ты хочешь почувствовать, как я буду грубо и бесцеремонно трахать тебя своими пальцами, вгоняя их в твою тесную, неразработанную щель, пока ты не начнешь молить о пощаде? Или ты предпочтешь захлебываться в крике, когда ты наконец кончишь от моего языка, пока я буду вылизывать твой клитор до крови?

Она издает звук, похожий на стон пополам с рыданием, и я вижу, как ее бедра непроизвольно сжимаются. Я чувствую запах ее возбуждения — острый, мускусный, он смешивается с ароматом моего семени, создавая симфонию нашего общего падения.

— А может быть, — я понижаю голос до едва различимого, порочного рокота, — ты сразу хочешь самого главного? Хочешь, чтобы я вошел в тебя одним резким толчком, разрывая твою девственную плеву, и начал кромсать тебя изнутри своим членом? Чтобы я вытрахал из тебя всю эту напускную праведность, пока ты не превратишься в скулящий кусок мяса под моими яйцами?

Ее реакция — это шедевр. Она замирает, ее рот приоткрывается, и я вижу, как она невольно сглатывает, визуализируя каждое мое слово. Она уничтожена. Она раздавлена собственной физиологией, которая жаждет той боли и того удовольствия, о которых я говорю.

Я стою посреди тесного жилого бокса, и тишина этого стерильного помещения давит на барабанные перепонки сильнее, чем вой сирен. Мои руки, которые я оттирала в душе почти час, до сих пор кажутся мне чужими, покрытыми невидимым слоем его семени. Кожа на ладонях горит, содранная жесткой мочалкой, но запах Демитрия — этот терпкий, мускусный аромат металла и мужской плоти — будто впитался в мои поры, просочился в саму кровь.

Сегодня я пропустила интервью. Я просто не смогла. После того, что случилось вчера в этом багровом аду шлюза, после того, как мои пальцы сжимали его горячий, пульсирующий член, а его сперма обжигала мою кожу, я не нашла в себе сил даже встать с кровати утром. Я пыталась уехать. Я умоляла начальника охраны, я кричала на профессора, требуя машину до ближайшего аэропорта, но «Спектр-7» не отпускает своих жертв так просто. Это особая тюрьма, затерянная в арктической пустоте, — здесь нельзя приезжать или уезжать, когда тебе вздумается. Логистика подчинена строгому графику вертолетов, и я заперта здесь на семь дней, как в бетонном гробу.

Мне осталось потерпеть совсем немного. Всего несколько суток в этом жилом блоке, где стены пахнут хлоркой и безнадежностью. Я сижу на краю узкой койки, обхватив себя руками, и чувствую, как меня колотит крупная, лихорадочная дрожь. Главное, что я больше никогда не увижу Демитрия. Я не вернусь в сектор «Зеро». Я не позволю ему снова коснуться моей воли, не позволю его грязным словам проникать в мой разум и заставлять мое тело предавать меня.

Но даже здесь, за несколькими бронированными дверями, я чувствую его присутствие. Это самое страшное — я больше не чувствую себя собой. Я чувствую себя грязной, оскверненной его ладонями и его оргазмом, который я спровоцировала своими неопытными руками. И в то же время... глубоко внутри, там, где живет самая порочная и темная часть моей души, я чувствую эту жгучую, невыносимую нужду в нем. Мое тело ноет, требуя той жесткости, о которой он шептал мне через решетку. Я ненавижу себя за то, что мои бедра до сих пор влажные от воспоминаний о том, как его член дергался в моей ладони. Я одновременно хочу убежать на край света и вернуться к его клетке, чтобы он закончил то, что начал, — чтобы он действительно разорвал меня на части, выжигая это позорное томление. Я заперта в этом жилом боксе, в этой тюрьме, и в собственном теле, которое теперь принадлежит ему больше, чем мне самой.

Я ворочаюсь на узкой, жесткой койке, и простыни кажутся мне наждачной бумагой, которая сдирает кожу при каждом движении. В голове — мутный рой из обрывков его фраз и лязга тюремных засовов. Сон не идет, он застыл где-то на границе моего сознания, пугая своей темнотой. Я сажусь в темноте, тяжело дыша, и протягиваю руку к тумбочке. Там стоит кружка с травяным чаем, который мне принесли на ужин. Он уже остыл, пахнет чем-то горьким и аптечным, но я жадно пью его, надеясь, что он успокоит этот лихорадочный огонь в моей крови.

После нескольких глотков реальность начинает плыть. Веки тяжелеют, тело наливается свинцом, и я проваливаюсь в забытье, которое больше похоже на глубокий, вязкий транс, чем на обычный отдых.

Мир вокруг меня меняется. Я все еще лежу в своей комнате в жилом боксе, но воздух здесь стал другим — густым, горячим, пропитанным тем самым запахом металла и мускуса, который преследует меня. Я ощущаю это кожей, каждой клеточкой своего тела. В этой зыбкой полудреме я чувствую, как чьи-то руки касаются моего лица. Это не нежные прикосновения — ладони грубые, мозолистые, покрытые сложным узором татуировок, которые я видела сквозь решетку.

Его пальцы медленно очерчивают контур моих губ, заставляя их невольно приоткрыться. Затем они спускаются ниже, к подбородку, к шее, оставляя за собой след из обжигающего холода и невыносимого жара. Я понимаю, что это сон. Мой собственный разум играет со мной в эту грязную игру, материализуя мои самые потаенные страхи и желания. Демитрий не может быть здесь, он заперт в секторе «Зеро», под охраной и током. Это лишь мой бред, рожденный унижением и скрытой похотью.

— Ты не пришла сегодня на наше свидание, Катерина, — раздается его голос прямо у моего уха. Этот тихий, ровный рокот заставляет мой позвоночник превратиться в вибрирующую струну. — Ты заставила меня ждать. Но я не обидчив. Я пришел сам. И я принес тебе подарок.