Еще одна слеза, которую она вытирает тыльной стороной руки. Джером не сожалеет, что пришел, но это тяжело. Он почти чувствует ее боль, и она пахнет джином.

— В десять часов я позвонил в полицию.

— У него был телефон, миссис Стайнман?

— Да, конечно. Я позвонила ему даже до того, как позвонила Мэри Эдисон. Раздался звонок в его комнате. Он никогда его не брал, когда катался на скейтборде. Боялся, что упадет и сломает его. Я говорила ему, что если он сломает свой телефон, я не смогу позволить себе замену.

Джером вспоминает, что Холли попросила его выяснить.

— А его доска?

— Скейтборд? Он в его комнате. — Она встает, слегка покачивается, затем ловит равновесие. — Хотите посмотреть его комнату? Я держу там всё, как было. Как сумасшедшая мамаша в фильме ужасов.

— Не думаю, что вы сумасшедшая, — говорит Джером.

Вера ведет его по короткому коридору. С одной стороны находится прачечная, одежда свалена небрежными стопками перед стиральной машиной, и Джером думает, что только что он увидел настоящую Веру, ту, которая растеряна, потеряна и не совсем трезва. А, может, совсем нетрезва.

Вера замечает, куда он смотрит, и закрывает дверь прачечной.

К двери комнаты Пита наклеено: ШТАБ-КВАРТИРА ПИТА СТАЙНМАНА. Ниже — велоцираптор из "Парка Юрского периода", из зубастой пасти которого торчит «облачко» со словами: "Не входить, иначе рискуешь быть съеденным живьем".

Вера открывает дверь и протягивает руку, как модель на игровом шоу.

Джером заходит. Односпальная кровать аккуратно застелена — от верхнего одеяла может отскочить десятицентовая монета. Над ней висит плакат с Рианной в приглашающей позе, но в том возрасте, в котором мальчик покинул известный мир, его интерес к сексу еще не затмил детскую жажду воображения... особенно, думает Джером, когда речь идет о ребенке, которого его сверстники называли Стинки. По бокам окна (выходящего на почти идентичный дом по соседству) висят плакаты с Джоном Уиком и Капитаном Америкой. На комоде лежит сотовый телефон Питера и лего-модель "Тысячелетнего сокола".

— Я помогала ему строить его, — говорит Вера. — Это было весело. — Джерому слышится вместо "весело" — "вешало". В углу, слева от комода, стоит синий скейтборд «Аламеда», его поверхность потерта от многочисленных поездок. Рядом с ним на полу лежит шлем.

Джером указывает на него.

— Могу я...?

— Пожалуйста.

Прозвучало как "Пошаста".

Джером берет доску, проводит рукой по слегка углубленной поверхности из стекловолокна, затем переворачивает ее. Одно колесо выглядит слегка изогнутым. Имя владельца, его адрес и телефон написаны выцветшим маркером, но по-прежнему читаемы.

— Где он лежал? — спрашивает Джером, внезапно уверенный, что знает ответ: на потрескавшемся тротуаре заброшенной авторемонтной мастерской, где был найден велосипед Бонни Рэй. Однако оказывается, что это не так.

— В парке. Дирфилде. Они искали там его тело, и один из них нашел скейтборд в кустах около Ред-Бэнк-авеню. Я думаю, именно там кто-то схватил его, чтобы убить и сделать что-то еще. Или же это был туманный вечер, возможно, кто-то сбил его машиной и увез тело. Чтобы закопать. Какой-то пьяница, как и я. Я только надеюсь... пожалуйста, Господи, чтобы он не страдал. Прошу прощения.

Она возвращается на кухню, осанка по-прежнему безупречно ровна, но теперь в ее походке заметно покачивание бедрами. Джером еще немного смотрит на скейтборд, затем ставит его обратно в угол. Он больше не уверен, что между Стайнманом и Даль нет никакой связи. Сходства местоположения и оставленных предметов могут быть случайными, но они определенно существуют.

Он возвращается в гостиную. Вера Стайнман выходит из кухни со свежим напитком.

— Большое спасибо за...

Джером успевает сказать только это, прежде чем колени Веры подкашиваются. Стакан выпадает из ее рук и катится по ковру, проливая джин. Джером занимался легкой атлетикой и играл в американский футбол в старших классах, и его рефлексы по-прежнему хороши. Он подхватывает ее под мышки, прежде чем она падает лицом в пол, от чего разбила бы нос и сломала бы зубы. Она висит совершенно бескостной в его хватке. Ее волосы выбились из прически и свисают на лицо. Она издает рычащий звук, который может быть именем ее сына, а может, нет. Затем начинаются судороги, захватывающие ее и трясущие, как крысу в пасти собаки.

1

— Хватит, — говорит Эм Родди. — Выключи его.

— Дорогая моя, — отвечает Родди, — это история. Ты согласна, Бонни?

Бонни Рэй стоит в дверях кабинета Эм со стопкой прошлогодних рождественских открыток, забытых в её руках. Она завороженно смотрит телевизор, наблюдая за тем, как толпа штурмует Капитолий, разбивая окна и карабкаясь по стенам. Некоторые размахивают звездно-полосатым флагом, некоторые — флагом с гремучей змеёй Гадсдена, на котором написано "НЕ НАСТУПАЙ НА МЕНЯ", многие другие — плакатами Трампа размером с простыню.

— Мне всё равно, это ужасно, выключи.

Ей действительно страшно, это она имеет в виду, но это также ужасно захватывающе. Эмили считает, что Дональд Трамп — хам и грубиян, но он еще и колдун; с помощью какой-то магии абракадабры, которую она не понимает (но в глубине души ей завидует), он превратил апатичный средний класс Америки в революционеров. Интеллектуально они вызывают у неё отвращение. Но у неё есть и другая сторона, обычно выражаемая только в её дневнике, и пережитые за последние девять лет события изменили её в том возрасте, в котором изменение личности считается почти невозможным. Она бы никогда не сказала этого вслух, но это политическое святотатство её завораживает. Часть её надеется, что они ворвутся в офисы, вытащат избранных представителей обеих партий и повесят на фонарных столбах. Пусть кормят птиц. На что еще они годятся?