Абель. Его зовут Абель. Они вновь нашли друг друга. Вновь увиделись, наверняка после той ночи в клубе. Чья тут вина? Его расписание, о котором он якобы договорился, занятия боксом и красные глаза: разумеется, больнее всего то, что он ничего мне не сказал. Просто выбросил из своих планов. Он? Или Абель?

Наверняка Абель предупредил Жюста: никогда больше не хочу слышать об этой девице, никогда. Не хочу больше ее видеть. Если остаешься с ней, дело твое, но тогда не хочу больше слышать и о тебе тоже. Заберешь свои манатки, сменишь работу и чао. Выбрать, старина, значит от чего-то отказаться.

Что он еще сказал?

Что такого наболтал Жюсту, что довел его до такого состояния?

Это месть Абеля и моя вина. Я открыла ящик Пандоры. Захотела вернуться туда, в ту красную пропасть. Жюст предчувствовал, что это добром не кончится, и сопротивлялся. А я настаивала. Сама подожгла фитиль.

Абель: возвращение на радио, возвращение к исходной точке. Абель, убийца замедленного действия. Я могла бы все понять, все принять. Но Жюсту не хватило доверия. Или я уже не входила в его планы. Возможно ли такое? Он возвращался вечером, глаза блестели, а я ничего не подозревала, и вот сегодня я здесь, в этом холодном месте, в своих прекрасных туфельках, испачканных грязной землей, должно быть, я кажусь патетичной, потому что эти три типа жутко мне сочувствуют, предлагают свою помощь, стакан воды, сигарету, всякую ерунду, может, монетки, чтобы сделать звонок?

Я ухожу, двигаясь как автомат. Слабая тошнота скромно напоминает мне, зачем я сюда явилась. Чтобы отыскать Жюста, поговорить с ним. Я все могу принять, потому что мы любим друг друга. Все могу объяснить. Он будет работать на радио, будет работать со своей важной шишкой, а я спрячусь, никто ничего о нас не узнает, ему не придется ни от чего отказываться. Что он скажет, на то я и соглашусь, потому что погибну без него. Без Жюста не будет никакой новой Аньес. Никакой надежды, никакого стертого прошлого. Если надо, я спрячусь, мы заключим нерушимый союз, я буду твоей Мамочкой, Жюст, и в моем животе будет расти твой тайный ребенок.

Несмотря на дрожь в ногах, мне требуется не так уж много времени, чтобы добраться до радиостудии. Я проходила этим путем всего один раз, но в моей голове маршрут навсегда остался размеченным вехами. Чувствую, как слезы текут ручьями, я не хочу плакать, кто сказал, что я несчастна? Я иду сообщить Жюсту важную новость, правда, он оказался не там, где я ожидала, ну и что, какая разница?

Девицы у стойки приема не колеблются. Жюст? Они прекрасно знают, где он. «Надо пройти по коридору, там дверь, в самом конце, подождите, мы предупредим. Я пытаюсь договориться: это сюрприз, пожалуйста, не говорите ему ничего. Но девицы ничего и слышать не хотят. Правила на этот счет категоричны: о посетителях надлежит докладывать, будь то сюрприз или нет. Одна из них звонит по телефону, потом указывает мне на диван в холле у входа.

— Подождите там, мадемуазель.

Громкоговорители передают программу напрямую. Сплошь идиотские шуточки, лживая реклама, пошлая музыка. Мне эта радиостанция не нравится — настолько же заурядная, насколько Жюст особенный: она его не достойна. Я прижимаю пальто к груди, странно, у девиц за стойкой глубокие декольте, похоже, что им жарко, а я как ледышка.

Наконец в холле появляется Жюст. У него суровое, раздраженное лицо, он выглядит таким могучим, что мое тело съеживается.

— Что ты тут делаешь? — бросает он, следя за коридором краем глаза.

Он говорит так тихо, что я едва его слышу. Каким будет наш ребенок? Светлокожим, темнокожим? Будут ли у него такие же темные глаза? Такой же низкий голос?

— Предупреждаю тебя, — продолжает он, — я не собираюсь спорить. И в любом случае не собираюсь перед тобой отчитываться. Уходи, у меня из-за тебя будут неприятности.

Я возражаю:

— Жюст, я не могу уйти. Здесь ты или нет, дело не в этом.

Он меня обрывает:

— В этом. Это даже единственный вопрос. Здесь мое настоящее место, не твое.

Я беру его руку и кладу на свой живот.

— Жюст.

Он бледнеет, нет больше ни стен, ни потолка, радиостудии, нет больше города, только мы, стоим одни на этой огромной планете, небо над нашими головами темнеет, он бледнеет и говорит: неправда. Смотрит на мой живот и повторяет: неправда.

— Я думала… — говорю я.

— Я тоже думал, — обрывает он меня злобно и неожиданно повышая тон, — думал, что ты моя, а я твой. Думал, что разговор с Абелем плохо обернулся, приступ безумия, думал отчаяние, безумная любовь, конец мира, а что оказалось? Проникновение, секс, насилие, извращение, совращение. Ложь и намеренное умолчание. И кто же это так постарался? Жюст? Абель? Неизвестный солдат?

В коридоре появляется приземистый силуэт в кожанке авиатора. У него недобрый взгляд. Он не говорит ни слова, наши глаза встречаются, он с Жюстом на идеально прямой линии, в руке сигарета, в моей голове мысль о кладбище.

На губах Абеля медленно обрисовывается презрительная улыбка, веяние реванша. Он спокойно смотрит на меня, а мой затылок клонится вниз, предвосхищая последний, добивающий удар клинка.

— Ну так что, Жюст, выпить идешь? Если, конечно, не предпочитаешь сеанс по-быстрому с известной мастерицей?