— Поторопись, — все понукал он меня, — хочу, чтобы мы развлеклись хорошенько. С каких это пор ты боишься поздно ложиться? Новая Аньес хотела прошвырнуться, так что давай, пошли!

Я нехотя поплелась за ним. Для начала он повел меня в кафе, где заказал два бокала, потом еще два. Он был невероятно говорлив и непоследователен, мешал в своей речи общие жалобы на жизнь с резкими заявлениями о любви и сексе. Я была встревожена, боялась, как бы он снова не сорвался.

— С меня хватит, Аньес, хочу выбраться из этой грязи, ты не считаешь, что я заслуживаю чего-то другого? Достоинства-то у меня есть, но ты хоть знаешь по крайней мере, кто я? О нет, ты не знаешь, простушка моя, у тебя нет больших запросов, ты удовлетворяешься простым грузчиком, вот она, любовь!

Потом, поскольку мои глаза, рассеянно скользнув по залу, случайно задержались на двух мужчинах, сидящих за столиком, бросил:

— Опять у тебя это начинается, а? Меня одного твоему аппетиту никогда не хватало.

— Жюст, пожалуйста, — сказала я тихо. — Не начинай снова. Перестань.

Он с трудом сглотнул слюну, потом поднялся.

— Пошли отсюда. Прогуляемся вдвоем, дорогая: новая Аньес обожает прогуливаться.

Из-за этого ужасного тона и таких милых слов я почувствовала себя плохо. Что угодно отдала бы, чтобы он изменил свои планы. Больше не хочу ошибок, сожалений, потрясений. Ведь теперь все хорошо. Мы что-то строим. Нам уже хватило криков, воплей, неуместного хохота. Ну, пожалуйста, Жюст. Он ведет машину. Его пальцы вцепились в руль, он судорожно зажат, говорит какие-то вымученные слова, буравит взглядом мои бедра. По моей спине бежит холодок. Мы останавливаемся перед темной дверью, снабженной большой металлической шторой.

— Пошли, Мамочка, пошли. Выберем вместе со мной.

Это секс-шоп. Перед моими глазами целые ряды членов, всех размеров, всех цветов, пластиковые куклы, дырки, латекс, хромированные гвозди, гнусный тип, облокотившийся о свою кассу и мертвая тишина.

И Жюст привел меня сюда.

Он нажимает несколько кнопок. Смеется, члены двигаются, туман сгущается, он приближает один из них к моим губам, касается меня, едкий запах, песок на зубах, мякоть розовой плоти, он смеется, сальный смех. Давай, Аньес, не прикидывайся девочкой-ромашкой, что за черт, давай посмеемся немного!

Месиво в моем животе поднимается и встает у меня поперек горла, вода, жидкость, все вырывается наружу, выдирается из моих внутренностей, меня выворачивает на пол, это что-то желтое, красное, тип бросается к нам. «Убери отсюда эту паскуду! — вопит он Жюсту, защищая свою витрину. — Больше видеть не хочу эту шлюху!» Но Жюст ничуть не обескуражен и смеется — уродливым, жутким смехом. Давай, пошевеливайся, Мамочка, не изгадь такой качественный товар!

Я позволяю ему вывести себя наружу, на тротуар.

— Мелкая душонка, — комментирует он, — так разораться из-за чепухи. Но мы-то отсюда с пустыми руками все-таки не уйдем. Глянь-ка, — продолжает он, вытаскивая свой трофей из-под куртки, — один удалось свистнуть, полюбуйся на этот снаряд!

И он трет его об меня, о мои ягодицы, я умоляю: нет, нет, но он меня не слышит, да и говорила ли я вслух? Может, звук погребен в песке? Раскаленное солнце воспламеняет мне голову, мое тело падает в машину, кошмар, ужасный кошмар. Один бог знает, где я.

— Не делай такое лицо, — говорит Жюст. — Не люблю плакс. А ты веселиться не умеешь.

Внезапно его тон становится холодным.

— Или, скажем, — продолжает он, — что ты забавляешься, когда сама так решила.

Я не понимаю: что еще? Я совсем не понимаю, откуда ветер дует, откуда этот смерч, эта язвительность и эти намеки. Я дрожу. Он добавляет:

— Я думал, ты с Абелем только…

— Что только?

Он не отвечает. Включает зажигание, и мы возвращаемся. Он рушится в постель одетым. И, захрапев, засыпает.

Его последние слова застряли у меня в мозгу. Стоя за прилавком булочной, я слышу, как там прокручивается его последняя фраза. Так что же он думал по поводу Абеля? Что имел в виду? Что он, собственно, знает? О событиях того дня ему рассказал сам Абель, предупредил его. Был еще незнакомый мне тип тем вечером, когда мы пришли в ночной клуб, и еще эти слухи. Но почему он теперь-то о них заговорил? С Абелем он больше не встречается и ни с кем из своих прежних друзей. Его нынешние приятели — это боксеры или работяги со склада. Так что же это за незаконченный вопрос?

Хозяин заметил мое беспокойство:

— Вы сегодня что-то рассеяны, Аньес.

— Нет, нет, мсье, все хорошо.

«Я думал, ты с Абелем только…»

Слишком много всего надо разгадать и проанализировать. Но есть и одна уверенность: увы, Жюст снова начал пить.

Хозяин беспокоится: вы такая бледная, Аньес, вам надо присесть ненадолго.

Он славный, совсем не похож на предыдущего. Прекрасно вписывается в мою нынешнюю жизнь. Если бы только не Жюст. Но этой ночью. Да и той, другой. Ласки и толчки. Хотя я чувствую во рту гнусную тошноту, чувствую, как она подкатывает и проклинаю ее за то, что она преследует меня.