Около полудня он тихо проснулся, встал под душ и литрами пил воду. Вышел из ванной каким-то притихомирившимся. Антуан утверждал, что нет такого слова: Одно из двух: либо «притихший», либо «утихомирившийся» — надо выбирать, сестренка! Мне и тринадцати еще не было, но я уже тогда сумела понять, что слова, как и людей, надо смешивать, чтобы они чего-нибудь стоили.

— Я прошу у тебя прощения, Мамочка. Сожалею о вчерашнем вечере, но что там произошло, не очень хорошо помню.

Он садится на край постели, а я так устала, ни на секунду не смогла заснуть; у кругов, что красуются под моими глазами, свинцовая тяжесть.

— Ревность в чистом виде, — продолжает Жюст. — Чистое безумие. Ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня.

Мое сердце, несмотря на усталость, несется по русским горкам. Да? Нет? Я считаю что? Я считаю кто? Я где?

— Ревность, — поясняет Жюст, — нелепое чувство, когда принимает такие масштабы. Но, понимаешь, мне было непросто вновь увидеть Абеля, потому что это все-таки Абель. Я с ним не заговорил, мне вообще-то хватило его просто видеть. А тут еще эти слухи: насчет того, что ты с ним сделала в тот день. Их как раз тот тип пересказывал, когда ты к нам присоединилась… ну, я и слетел с катушек.

С Абелем, в тот день? Что рассказал этот тип? В моей юрисдикции это дело закрыто, так что, бога ради, никаких подробностей.

— Да болтал всякую ерунду, верно, Аньес? Это все выпивка, а тут я еще увидел, как ты танцуешь, не надо было тебе так танцевать, вот и навоображал себе всякого… После того как мы помирились, ты изменилась — настоящий хамелеон.

Я возразила, что он тоже беспрестанно меняется. Даже трудно уследить. Кто живет со мной? Печальный и таинственный парень, влюбленный литератор, неисправимый мечтатель? Или же завсегдатай баров, модный первый любовник, красавчик с журнальной обложки? Какие у него планы? Отправиться на край света? Или стать местной звездой второго разряда? К тому же он напился, хотя обещал, что будет вести себя разумно. Могу ли я, должна ли доверять ему? Что он делает с нами, с нами двоими, ведь мы одни над всем миром? Я чувствую, что вправе потребовать от него отчета.

Он меня прерывает: извиниться — согласен, сделает это охотно. Ладно, он и впрямь зашел слишком далеко. Но он предоставляет мне преимущество сомнения. (О чем это он? О каком сомнении говорит? Мне доводы обвинения неизвестны.) И все-таки он влюбился не в дуреху из бабских романов, а в эталон, опытный образец, в женщину, отличную от всех женщин на земле, в Аньес-воительницу, которая по возможности не достает его, когда ему хочется немного выпить.

Он берет меня на руки, несет как невесту, целует, я дрожу, он укладывает меня на полу и взрывается в моем животе. Мамочка, мамочка. Каждый из его толчков отбрасывает меня все дальше, опрокидывает, ворочает меня то туда, то сюда, я это знала, надо было держаться, так что получай теперь, Аньес, и воспользуйся этой рукопашной схваткой: разве игра не стоит свеч?

Это было воскресенье. Он захотел подышать воздухом, а я нет, предпочла завернуться в остатки утра, в запах наших тел. Переступая порог, он показал пальцем на карту мира, которую мы прикнопили к стене. Потом жестом изобразил взлетающий самолет. Мы обменялись улыбкой, и он исчез.

Я довольно долго чувствовала себя так, будто витаю в пустоте: столько любви после такой ненависти, это поневоле сбивает с толку. Что мне теперь думать? Сраженная усталостью средь бела дня, я в конце концов провалилась в сон. Он разбудил меня, вернувшись с ласками и нежными поцелуями: теперь настал мой черед чувствовать себя притихомирившейся.

— Ну как, — спросил он, — забыто, стерто, прощено?

Я прильнула к нему. Это был мой единственный ответ. Нечего было прощать и нечего добавить. Это был Жюст, единственный мужчина, единственный человек, которого я когда-либо любила.

Мы решили продолжить все с того места, где оставили. Я не забыла того, что произошло тем вечером в ночном клубе, и боялась новых срывов. Но была решительно настроена вернуть нашу пару к нормальности. Прежде всего я собиралась не дразнить чрезмерную ревность Жюста: уже было ясно, как он истолковывал все мои замечания о мужчинах. Так что я весьма остерегалась упоминать о любых контактах, обо всех дружеских отношениях в булочной или в другом месте. Я также отказалась от мысли сообщить ему больше подробностей о своем прошлом. Хотя было совсем не похоже, чтобы оно его заботило. В первую очередь он был занят переустройством нашей жизни: изменил свое расписание, договорился с бригадиром, чтобы начинать раньше, а заканчивать позже. А также возобновил занятия боксом, для чего усердно ходил в спортзал после работы. Возвращался поздно вечером, но такой счастливый!

Подавленный, унывающий Жюст последнего времени исчез. Казалось, к нему снова вернулся вкус к жизни. Поэтому, когда он решил проводить в спортзале целиком один вечер в неделю, потом два и, наконец, четыре, я не возражала. И когда в эти вечера он возвращался с покрасневшими глазами, я думала, что он слишком перенапрягается. Даже предупредила его: осторожнее, Жюст, этак ты в конце концов навредишь себе.

Он перестал жаловаться на условия работы. Я восхищалась его духовной силой. Ни на секунду не воображала, что у этого нового прилива энергии может быть и другая причина. Я верила в него, в себя, в нашу историю. Думала: вот, наконец-то настало время спокойствия. Но я ошибалась.

Как-то вечером около половины двенадцатого, когда я разбирала кое-какие бумаги, Жюст вернулся домой крайне возбужденным, хотя предполагалось, что он вовсю тренируется. Впрочем, с ним была его спортивная сумка. Однако насколько я помнила, в спортзале бара не имелось, а от него разило спиртным и сигарным дымом.

— Одевайся, — сказал он, — мы с тобой малость проветримся.

Я была не слишком к этому расположена: уже поздно, завтра рабочий день, придется рано вставать. Но главное, я нервничала, была в каком-то необычном состоянии. Словно подкрепляя мои сомнения, он пошел на кухню и налил себе джина. Я удержалась от замечания, стиснув зубы. А он напевал, настоящий мальчишка.