Чужие тела трутся об меня, тают вокруг, в другие времена я испытала бы глубокое отвращение, но сегодня вечером все наоборот, я пользуюсь этим, чувствую себя взволнованной, укачанной музыкой, обнаруживаю невероятный факт: мне нравится танцевать, больше того, мне нравятся прикосновения этой плотной, влажной толпы, и я хотела бы, чтобы это никогда не кончалось!

Я остаюсь на танцполе довольно долго, может быть, час. Потом вспоминаю о Жюсте: где же он? Я недавно заметила, как он направлялся в бар, а потом — ничего, словно испарился. Я не обижаюсь: в конце концов мы найдем друг друга, клуб не так уж огромен. И предпочитаю вернуться в гущу танцующих, опьянить себя ритмом и нотами. Иногда передо мной возникает какой-нибудь парень, недвусмысленно извивается, улыбается мне, и я нахожу это приятным. Меня захватывают музыка, удовольствие, я оглушаю себя этим, до чего же властная потребность — с жадностью поглощать жизнь во всех ее проявлениях!

И только гораздо позже, когда мои ноги были вконец разбиты усталостью, я наконец решаю устроить себе перерыв.

Приближаясь к зоне, занятой низкими столиками, замечаю, что Абель уже ушел вместе со всей своей свитой. Остался только один тип, который говорит с Жюстом. Столик загроможден пустыми бутылками и стаканами. У Жюста блестят глаза. Ох, не нравится мне это.

— Вот и ты, — цедит он сквозь зубы. — Мадам закончила свое шоу?

Я подсаживаюсь к ним, вежливо пожимаю руку незнакомцу.

— Пить хочется, — говорю я. — Лучше воды или фруктового сока.

— Мне кажется, что ты умеешь лучше пользоваться своими ногами. Может, они донесут тебя до бара?

Он поворачивается к своему собутыльнику:

— Хочешь выпить чего-нибудь? Не стесняйся, Аньес обожает оказывать услуги и хорошо за это берется, уж ты мне поверь. Эта женщина все доводит до конца. Она и стаканчик тебе принесет, а если малость повезет, бармен еще и сам заплатит за нашу выпивку.

Потом встает.

— Я ухожу. Сваливаю отсюда. Всем привет.

Мое сердце сжимается: я так давно не видела его пьяным! Думала, что уже никогда не услышу этот агрессивный тон, этот внезапно охрипший голос. Что происходит? Алкоголь? Что еще? Я встаю перед ним, беру его лицо в свои руки: я тебя люблю, Жюст, я тебя люблю.

Но он грубо отталкивает меня и направляется к выходу широким шагом.

— Она меня любит! — кричит он поверх окружающего шума. И разражается громким смехом.

— Она меня любит! Вы только полюбуйтесь на это!

Он прорезает толпу и взбегает по лестнице, перескакивая через несколько ступенек.

Я еле за ним поспеваю.

— Она меня любит! — все еще твердит он. — Конечно, в этом нет никакого сомнения, потому что когда доходит до любви к мужчинам, ты настоящая профессионалка, пять звездочек, прямо высший класс! Иди-ка сюда, — добавляет он, хватая меня за плечо, — иди-ка сюда!

Вталкивает меня в машину, садится, трогает. Я парализована.

— Она меня любит!

Я пытаюсь ответить. Да, Жюст, я тебя люблю, зачем сомневаться, к чему эта отвратительная сцена? Но я не могу продолжать, потому что его рука хватает меня за затылок и вдавливает мое лицо в стекло.

— Говоришь мне о любви, — изрыгает он, — да как же ты осмеливаешься! Любовь — это то, что ты предлагаешь преподавателям в автошколе и этим парням, перед которыми вихляешься, это то, что ты предлагаешь нашему дорогому Франсуа и кому там еще? Посмотри на себя, ты же вырядилась как шлюха! Шлюха, на которую у меня стоит!

Он внезапно тормозит и наваливается на меня всем телом.

— Раз хочешь любви, — говорит он, задирая мне юбку, — ты ее получишь!

Его рука упирается в мою голову, проспиртованное дыхание смешивается со спертым воздухом маленькой красной машины, красный цвет, песок, тысячу километров назад, в глубине памяти, оживление призраков, на глаза наворачиваются слезы, но остаются на краю век, как в тот день, я отбиваюсь, он кричит, представь себе, что я ничего не вижу, ничего не знаю, ничего не чувствую!

Приближаются какие-то тени, прижимаются к стеклам, у них каменеют физиономии, потому что это очевидно, Жюст обезумел, а я рыдаю без слез, люди пытаются открыть машину, Жюст их замечает, выскакивает наружу, с воплем гонится за ними, хватает ближайшего типа, прижимает к стене, идущей вдоль тротуара, бьет его коленом, стучит головой о стену. Большой негр тебя живьем сожрет, рычит он и плюет на него десять раз подряд, освобождаясь от слюны.

Потом оставляет свою жертву; бедняга исчезает, не прося добавки. Я смотрю, как он ложится на землю, лицом к луне и раскинув руки. Я не шевелюсь, ни о чем не думаю: мой мозг выведен из строя.

И я все еще неподвижно сижу на своем сиденье, когда много позже Жюст наконец встает.

Приближается к машине нетвердым шагом, качается. От изнурения, алкоголя, безумия?

— Отвези меня домой, — говорит он просто.

Я уступаю ему свое место и сажусь за руль.

Мы лежим друг подле друга в вязкой темноте. Мы не говорили: каждый имел дело со своими собственными чудовищами. Потом, когда забрезжил рассвет, он взял меня за руку, да так и заснул, словно лежачая надгробная статуя — окаменевшее, но горячечное тело.