Затем она отстранилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина и невысказанный вопрос в воздухе. Анна невольно вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Нина наблюдала за ней из-под длинных ресниц, на губах её по-прежнему играла соблазнительная улыбка — улыбка женщины, знающей цену своим словам и их воздействию.

***

Три дня гарем жил в вихре приготовлений. Воздух пропитался ароматом благовоний и нервным предвкушением: девушки репетировали танцы, оттачивая каждое движение до совершенства, другие — выводили мелодии, проверяя, не дрогнет ли голос в ключевой момент. Шёпот, смех, торопливые переглядывания — всё сливалось в единый гул, подобный пчёлам, готовящим мёд к сроку.

И вот настал час.

Торжественные трубы прорезали тишину, словно клинки, рассекающие завесу обыденности. Звук раскатился по залу, заставляя сердца биться чаще, а дыхание — замирать.

Первыми вступили махирад Садише и её верная Рунна. Мать Повелителя двигалась с царственной неспешностью, но взгляд её — острый, придирчивый — мгновенно охватил всё пространство. Она замерла на миг, оценивая каждую деталь: расположение ковров, блеск светильников, позу девушек. Наложницы затаили дыхание, словно птицы, застигнутые грозой.

Наконец Садише кивнула — едва заметно, но этого хватило, чтобы по залу прокатилась волна облегчения. Она прошествовала к своему месту — рядом с троном Повелителя — и опустилась с достоинством, не терпящим возражений.

Чуть позже появилась Бильшияр.

По нерушимому этикету двора последним входил тот, чьё положение считалось наивысшим. Это был не просто порядок — молчаливая иерархия, выгравированная в самом ритме шагов, в паузах между появлениями, в едва уловимых поклонах.

Этот поступок стал безмолвной декларацией: старшая наложница более не желает скрывать, что видит свой ранг превыше даже материнского достоинства владычицы дворца. В её запоздалом появлении читался вызов — тонкий, но отчётливый, как лезвие, спрятанное в складках шёлкового одеяния.

Тишина зала, казалось, сгустилась, впитывая невысказанные слова. И каждый, кто присутствовал, понял: это не просто нарушение этикета. Это — заявление о притязаниях.

Она прошла через зал с гордой осанкой, словно королева, принимающая подданных. Остановившись перед Садише, склонилась в приветствии — но в этом жесте читалась не покорность, а вызов.

— Я надеюсь, у тебя была веская причина для опоздания, — процедила Садише, сощурив глаза. В её тоне звенела сталь.

— Прошу прощения, махирад. Я задержалась в покоях Повелителя, — ответила Бильшияр с самодовольной улыбкой, будто бросая камень в спокойную воду.

Садише поджала губы, но промолчала. Бильшияр бросила на неё победный взгляд и заняла своё место — по другую сторону от трона Повелителя. Это место предназначалось для супруги владыки, но с тех пор, как Джихиньяр отлучил законную жену от дворца, оно прочно закрепилось за старшей наложницей. Садише это не нравилось, но Повелитель оставался глух к её словам.

— Как поживают мои внуки? — вежливо, но с холодным подтекстом спросила Садише. — Они давно не приходили ко мне выказать своё почтение.

Бильшияр открыла рот, чтобы ответить, но в этот миг музыка зазвучала громче, перекрывая её слова. Махирад едва заметно улыбнулась — явно довольная тем, что Нина, руководившая представлением, выбрала именно этот момент. Старшая наложница метнула злобный взгляд на девушек у инструментов. Те испуганно вжали головы в плечи и тут же сбавили темп, превратив мелодию в робкий шёпот.

— Слава Рохану, всё хорошо, — наконец ответила Бильшияр, стараясь сохранить лицо. — В последнее время они были сильно загружены уроками, но сегодня обязательно выкажут вам своё почтение, махирад.

Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень раздражения. Садише лишь приподняла бровь, будто говоря: «Мы ещё посмотрим».

Зал снова наполнился музыкой, но напряжение между двумя женщинами оставалось ощутимым — словно невидимая нить, натянутая до предела, готовая в любой момент лопнуть.

— Повелитель Джихиньяр Баладжар! — громогласно возвестил евнух, застывший у дверей подобно изваянию из чёрного мрамора.

Зал словно сковало невидимой силой. Наложницы в едином порыве опустились на колени, склонив головы так низко, что волосы скрыли лица. Лишь махирад Садише и старшая наложница Бильшияр позволили себе лишь лёгкий наклон — знак их исключительного положения.

Двери распахнулись, и в зал вступил он.

Высокий, статный, в одеяниях из драгоценного шёлка, переливающегося подобно речной глади под солнцем. На угольно-чёрных волосах покоилась золотая диадема, отливающая в свете факелов расплавленным солнцем.

Повелителю было сорок три, но годы лишь отшлифовали его красоту, не тронув молодости. В нём читалась сила — не буйная, а сдержанная, как у скалы, веками противостоящей волнам. Тёмные глаза — точная копия материнских, чёрные волосы, ещё не тронутые сединой, и аккуратно подстриженная борода того же насыщенного оттенка.