Женщина кивнула, и девушка двинулась дальше, предлагая чай остальным. Но едва она сделала пару шагов, как вдруг громко вскрикнула и упала, опрокинув поднос. Горячий чай обжёг тех, кто сидел рядом.

Девушки вскочили с мест. Кто-то бросился к Катише, кто-то принялся вытирать пострадавших, в воздухе зазвучали встревоженные голоса.

— Да как же так? — женщина вновь изобразила удивление, но в её тоне сквозила едва скрытая насмешка, словно всё происходящее было для неё не более чем забавным спектаклем.

— Госпожа, вам не кажется, что это уже слишком? — голос Диверны прозвучал твёрдо, хоть она и продолжала поддерживать дрожащую Катишу. В её тоне не было вызова — лишь холодная, выверенная нота осуждения.

Она, как и Анна, успела заметить — мелькнуло, обожгло взглядом: странная женщина ловко подставила несчастной подножку.

Поступок до обидного детский. Жестокий в своей простоте, словно шалость избалованного ребёнка, ещё не осознавшего веса зла.

«Что она хотела этим добиться?» — мысль скользнула холодно, остро, как лезвие.

И тут же — ворох других вопросов, теснящихся в сознании:

Кто она вообще такая? Почему её глаза горят этой странной, почти звериной злобой? Откуда в ней эта неутолимая жажда унижать, топтать чужое достоинство?

И главное — почему именно они, новенькие наложницы, стали мишенью её необъяснимой ненависти? Чем заслужили этот холодный, прицельный удар — не мечом, не словом, а мелкой, унизительной подлостью?

В воздухе повисла горькая недосказанность. Ответа не было. Лишь тень той женщины, скользнувшая прочь с едва заметной усмешкой, будто говорившей: «Я здесь хозяйка боли. Привыкайте».

— Ты смеешь в чём-то обвинять меня? — откликнулась незнакомка, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Так, так, так… Что я вижу? Госпожа, вы снова устраиваете проверки? — раздался от дверей насмешливый, чуть растягивающий слова голос Нины.

Все мгновенно обернулись.

Нина стояла в проёме, словно вырезанная из солнечного света. Её наряд — изысканный, но не кричащий — подчёркивал точёные линии фигуры, а осанка выдавала женщину, знавшую цену себе и своему положению. Она выглядела ослепительно — и этим одним своим появлением обнажала всю несуразность и дурной вкус той, что только что унижала девушек.

Её улыбка была лёгкой, почти ленивой, но в глазах читалась сталь. Она смотрела на незнакомку без страха, с едва уловимым превосходством — так смотрят на досадный, но не опасный камешек на пути.

А вот «гостья» мгновенно переменилась. Маска доброжелательности и показного сочувствия слетела, обнажив напряжённый, колючий взгляд.

— Я разве не могу познакомиться с новыми обитательницами гарема своего господина? — процедила она, пытаясь вернуть утраченную высоту тона.

— Госпожа Бильшияр, — Нина шагнула вперёд, неспешно, с грацией хищницы, знающей, что добыча не сбежит. — Это они здесь всего лишь несколько месяцев. Я же живу здесь н-а-а-амного дольше. — Она приблизилась к дивану, где сидела Анна, опустилась рядом, взяла со стола яблоко — и повертела его в пальцах, будто оценивая его совершенство. — Неужели вы до сих пор боитесь, что Повелитель променяет вас на юную красавицу?

— Как была наглой девкой, так ею и осталась, — прошипела старшая наложница, и в её голосе зазвенела неприкрытая злоба.

В зале повисла тяжёлая тишина — та, что возникает перед бурей. Девушки замерли, боясь пошевелиться, а Нина лишь слегка приподняла бровь, будто услышала не оскорбление, а скучную банальность.

Анна, как и большинство новоприбывших девушек, не отрывала взгляда от Бильшияр — любимой наложницы Повелителя Джихиньяра. В голове крутился один и тот же вопрос: что в этой женщине такого, что затмевает всех прочих? Неяркая красота, сдержанные манеры… И всё же — именно она владела сердцем владыки.

Тишину разорвал звонкий возглас:

— Великая махирад Садише! — провозгласил евнух, застывший у дверей подобно изваянию.

В зал вошла махирад. Её шаг был твёрд, уверен, будто каждый удар трости высекал искры из самого камня судьбы. Резной набалдашник в виде львиной головы глухо стучал по полу, и этот звук заставлял спины присутствующих невольно выпрямляться.

Садише остановилась, её взгляд — острый, как клинок — упёрся в старшую наложницу.

— Что ты здесь забыла? — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась скрытая угроза.

— Я пришла поприветствовать новых наложниц, махирад, — ответила Бильшияр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения в тоне. Её улыбка была тонкой, как лезвие, а глаза оставались холодными.

Взгляд Садише скользнул по залу. Мокрые платья девушек, дрожащие плечи, слёзы на щеках Катиши, которая бережно прижимала к груди ушибленные ладони… Махирад сощурила глаза, и в этом движении читалось всё: она знала правду, видела за кулисами этой сцены ту, кто дёргал за нити.

Но Бильшияр сохраняла невозмутимость. Ни единый мускул не дрогнул на её лице — словно она была изваяна из мрамора, неподвластного времени и обвинениям.