Анна, Медашин и Алекса теперь делили одну комнату — втроём, а не в тесноте четырнадцати девушек, как прежде. Это казалось почти роскошью: три кровати, три тумбочки, три зеркала, отражающие три судьбы, пока ещё неразличимые в полумраке.

— Ты в наложницах всего час. Откуда тебе знать? — парировала Алекса, её голос звучал сдержанно, будто она уже предчувствовала цену этой «роскоши».

Анна промолчала. Она аккуратно сложила немногие пожитки в отведённую ей тумбу, затем опустилась на кровать. Взгляд её невольно устремился к окну, где медленно вздымалась луна — яркая, беспощадная, словно недремлющий страж их новых жизней.

В её сердце не было ни радости Медашин, ни скепсиса Алексы. Только тишина — глубокая, как колодец, и такая же холодная. Браслет на запястье казался не украшением, а клеймом, напоминанием: теперь ты часть этого мира.

За окном шелестел ветер, принося с собой шёпот дворца — шёпот обещаний и угроз, сплетённых воедино.

На следующий день девушки собрались в общем холле гарема — среди других наложниц, в атмосфере показной безмятежности. Урок завершился, заданий не дали, и каждая развлекала себя по-своему: кто-то выводил негромкие мелодии, кто-то погрузился в чтение, кто-то перешёптывался о пустяках.

Вдруг двери распахнулись с таким грохотом, что все вздрогнули. Голоса смолкли. Взоры устремились к проёму, где застыла женщина.

Её платье — из дорогой, переливчатой ткани — шелестело при малейшем движении. В тёмно-русых волосах поблёскивала диадема, словно усеянная росой из драгоценных камней. Руки утопали в перстнях и браслетах, на шее тяжёлой цепью покоилось золото. Вкус её был кричащим, избыточным — как будто она стремилась затмить собой всё вокруг.

Красотой она не блистала, но и уродливой её не назовёшь. Однако недостаток природных даров она с лихвой компенсировала горделивой осанкой и взглядом, полным высокомерного превосходства.

В полной тишине, под перекрёстным огнём изумлённых взглядов, она прошествовала в центр зала. Голова поднята, спина прямая — будто не шла, а шествовала по подиуму власти. Окинула присутствующих взглядом, в котором читалось едва скрываемое презрение.

— Так вот, значит, как выглядят новые наложницы Повелителя, — её голос сочился едкой насмешкой, словно капля яда, упавшая в чашу с вином.

Девушки переглянулись — неуверенно, настороженно. Но никто не осмелился ответить.

Она двинулась вдоль скамеек — лениво, с нарочитой грацией хищницы, оценивающей добычу. Остановилась перед рыжеволосой наложницей.

— Как тебя зовут? — склонилась она к девушке, и в этом движении сквозила не любезность, а вызов.

— Агна, госпожа, — едва слышно прошептала та.

Ладонь женщины опустилась на волосы Агны. Девушка напряглась, словно натянутая струна. Незнакомка улыбнулась — холодно, почти ласково — и начала гладить её по голове, будто приручая дикого зверька.

Ещё одно движение — резкое, почти небрежное, — и Агна вскрикнула.

— Ох, прошу прощения. Видимо, моё кольцо зацепилось за волосы, — женщина хлопнула в ладоши, и в этом жесте сквозила не искренность, а нарочитая, почти издевательская любезность.

Никто из присутствующих и на миг не поверил её словам. В воздухе повисла тяжёлая тишина, пронизанная недоверием и затаённой злостью.

Анна встретилась взглядом с Диверной — смуглокожей девушкой из местных. Они познакомились в первые дни во дворце. Не стали подругами, но и не враждовали: их связывало тихое взаимопонимание, рождённое общей чуждостью этому месту. Диверна помогала новеньким осваивать язык и вникать в хитросплетения местных обычаев. Она была старшей среди них — не по возрасту, а по внутренней силе, — и не раз брала на себя роль наставницы.

Сейчас Анна ясно видела: Диверна на грани срыва. Её задело обращение женщины к Агне — грубость, замаскированная под невинную оплошность. Аркахаллонка уже шагнула вперёд, готовая вступиться, но её опередила Катиша — самая младшая из них.

Невысокая, как Анна, с волнистыми светлыми волосами и большими серыми глазами, Катиша напоминала хрупкий одуванчик. Её наивная доброта и открытость покоряли всех без исключения. Она двигалась легко, словно не касаясь земли, а улыбка её была такой искренней, что даже самые чёрствые сердца невольно теплели.

— Госпожа, не желаете выпить чаю? — Катиша подошла с подносом в руках: чайник, чашки, тарелка со сладостями. Её голос звучал мягко, без тени вызова, будто она действительно хотела лишь угостить гостью.

Губы незнакомки скривились в улыбке — холодной, ядовитой, как у кобры перед броском.

— Благодарю, милое дитя, — она приняла чашку, её пальцы с массивными перстнями сомкнулись вокруг фарфора. — Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, госпожа, — ответила Катиша, не утратив ни капли своей безмятежной приветливости.