Он стал отцом в двадцать два. Теперь его старшему мензину исполнился двадцать один, младшему — восемнадцать, а дочери — четырнадцать.

Джихиньяр приблизился к матери. Движения его были плавны, но в них ощущалась скрытая мощь. Он обнял Садише, прижался щекой к её щеке, затем расцеловал с почти детской нежностью.

— Я приветствую тебя, мама. Да хранит тебя сила Рохана, — его голос звучал тепло, но в нём угадывалась сталь правителя.

Садише улыбнулась — не показной улыбкой, а той редкой, искренней, что появлялась лишь в присутствии сына.

— Мой дорогой сын, ты становишься всё краше. Моё материнское сердце радуется, глядя на тебя.

Повелитель помог матери занять её место, затем обернулся. Его взгляд, полный тепла и обожания, устремился к Бильшияр. Старшая наложница едва заметно выпрямилась, в глазах её вспыхнул триумф. Джихиньяр опустился на трон, и в этот миг Садише едва уловимо кивнула Нине.

Музыка взметнулась, заполнив зал переливами мелодий, словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Праздник начался — хотя главный герой торжества ещё не появился.

Наложницы, среди которых была и Анна, скользнули вперёд, неся блюда с яствами и кубки с ароматными напитками. Повелитель беседовал с матерью, а Бильшияр, сохраняя на лице маску учтивого внимания, то и дело бросала взгляды на Джихиньяра. В каждом её движении читалось нескрываемое желание оказаться в центре его внимания, а не играть роль вежливой слушательницы.

Анна, заворожённая игрой света на чертах Повелителя и мягкой улыбкой Садише, не заметила, как в зал ворвалась девушка.

Русоволосая, в голубом платье, столь откровенном, что оно скорее обнажало, чем скрывало. Фигура её ещё не оформилась — угловатая, подростковая, с неловкими линиями, выдававшими юность. Лицо напоминало мать, но красотой не блистало: черты были правильными, но лишёнными той магнетической притягательности, что присуща истинным владычицам.

Не обращая внимания на ледяной взгляд махирад, девушка ринулась к Повелителю. Смех её, звонкий и беспечный, разорвал торжественную атмосферу. Она бросилась на шею Джихиньяру, обхватив его руками, словно не было здесь ни трона, ни придворных, ни правил.

— Отец! — звонкий возглас разорвал сдержанную торжественность зала.

Джихиньяр рассмеялся — искренне, по-детски радостно.

Так Анна впервые увидела дочь Повелителя и Бильшияр — Тамишу.

Старшая наложница наблюдала за ребёнком с мягкой улыбкой, но стоило её взгляду пересечься с ледяным взором махирад, как улыбка растаяла, словно роса под утренним солнцем.

— Тамиша, своим поведением ты позоришь всю нашу семью и мать, которая не дала тебе должного воспитания, — голос Садише прозвучал холодно, чётко, будто лезвие, рассекающее воздух.

Девушка разомкнула объятия, отстранилась. В её глазах вспыхнул недетский вызов, но она лишь поджала губы — точь-в-точь как недавно сама Садише — и, не проронив ни слова, отошла от отца. Плавно опустилась рядом с матерью, словно пыталась укрыться в её тени.

— Не нужно ругать её, мама, — Повелитель мягко, но твёрдо вступился за дочь. — Нет ничего плохого в том, что девочка так сильно любит своего отца.

Садише лишь метнула в сына взгляд — многозначительный, полный невысказанного упрёка. Затем, чуть склонив голову, обратила взор на Бильшияр.

— Где бродит твой сын, Бильшияр? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Неужели возвращение старшего брата не стоит его внимания?

Джихиньяр нахмурил брови. В его глазах мелькнуло раздражение — он явно не одобрял тона матери, но перечить ей не смел. Возвращение Одаша в столицу было её идеей, её волей, и Повелитель, как ни пытался, не смог этому воспротивиться.

— Мензин Одаш Баладжар! — громогласно возвестил евнух.

И в зал вступил он.

Мензин Одаш…

Он был живой копией отца — такой же высокий, широкоплечий, с благородной статью, будто высеченной из цельного камня. Тёмные волосы коротко подстрижены, открывая чёткий овал лица. Глаза — глубокие, тёмные, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами. Квадратный подбородок, упрямый, почти дерзкий, не терял своей выразительности даже под лёгкой щетиной.

Одаш был красив — по-мужски, резко, без намёка на изнеженность. И потому неудивительно, что Тамиша смотрела на брата с восторгом, от которого её глаза сияли, как звёзды в полнолуние.

Но Анна, наблюдавшая за этой сценой, невольно содрогнулась. В этом взгляде было что-то большее, чем простая сестринская любовь — нечто тревожное, запретное, скрытое под маской невинного восхищения.

Анна подметила то, что резануло взгляд своей откровенной неестественностью: Тамиша оказалась едва ли не единственной, кто искренне обрадовался появлению старшего сына Повелителя. В её глазах вспыхнул неподдельный восторг, словно приход Одаша озарил её мир новым светом.

Садише выказала хотя бы тень участия — её лицо на миг смягчилось, но это была вежливость, отточенная годами правления, а не тепло родственной привязанности.