Когда была сделана запись? После того как она поняла, что неладно с глазами и стало невозможно работать на компьютере, и, значит, прощай, переводы?

В каком отчаянном состоянии она была! А я не заметил этого.

Потому что был невнимателен? Или она не хотела, чтобы я узнал об ее отчаянии?

Думаю, что второе. Она умела не показывать вида, что у нее нехорошо на душе, когда такое случалось. Утешаю себя этим. И еще тем, что все время был рядом. Помогал во всем, в чем мог.

А все-таки не заметил и, значит, не утешил! А чем можно было утешить?!.

А может быть, я здесь ни при чем, и это начало какого-то художественного замысла? Ведь следующие четыре страницы заняты текстом, безусловно, художественным. Может быть, она пробовала: не начать ли писать самой, коль скоро переводить чужое уже невозможно?

Приведу ее текст, потому что, на мой взгляд, это хорошая проза:

«День сто двадцатый. Что это? Пол накреняется. Круче, круче. Уходит из-под ног. Стоять. Не падать. Теперь в другую сторону. Э, да тут баллов на шесть потянет. Плывем, стало быть? Вспомнила. МРТ от ПИНРО. Сама же к ним подсела. Они селедку тралили, я им сеть плела, узелки в углах квадратов. Один, мордастый, заросший, спрашивал:

— А вы правда из Москвы?

— Правда.

— А тогда скажите, из какого роддома?

— Из Грауэрмана, — отвечаю.

— И я из Грауэрмана, — говорит.

Считай, родственники.

А тут этот шторм. Волны через палубу летают.

В камбузе стол длинный, узкий. Пригвожден намертво, стулья к полу прибиты. Дали борщ в высоких железных мисках. Я руку отпустила, хлеб взять, а тут качнуло. Борщ мой — по всему столу с ускорением, дверь ему сама услужливо распахнулась, и полетел он в миске за борт, не задев даже парапета и не расплескавшись.

Бортовая качка, она веселая, бодрящая.

Но куда же нас несет? Примерно туда, похоже, куда еще Петр супостатов посылал: «к е.м.». Берега не видно. Ничего не видно. Весь мир — густое темно-серое месиво. День ли? Ночь? Небо с морем смешалось — не отличишь. И вдруг бум! Бам-тарарам! Летим, падаем. Нашелся айсберг и на наш «Титаник»?

Нет. «Судно мягко вошло на пять метров в причал», — запишут в судовом журнале.

Поднимаю голову, а на пристани на фронтоне буквы: «Кемь».

Все какой-никакой «plancher des vaches», кто помнит Иоселиани. По-нашему, «пол трусов», то есть берег, суша.

Лежим, спим. Голова на подушке, удобно, уютно. Утром просыпаюсь, пытаюсь встать. Мамочки родные! Опять болтанка. Пропал куда-то мой «plancher des vaches». Не прошло, стало быть. Ну и дела. И мутит вдобавок. Мы не то летим, не то плывем. И не траулер это. Палуба длиннющая, конца не видно. На лайнер похоже. И волна не наша, не бьет, не хлещет, подтягивается медленно, под самый нос подползает и легко выталкивает его из воды. А у тебя внутренности то вниз ухнут, то к горлу подступят. Килевая качка — отличный механизм для выворачивания кишок наизнанку. А волна, судя по всему, океанская. И та же мокрота кругом, воздух мокрый на ощупь. И та же серость.

Нет, не та. Та серо-бурая, вязкая. А эта с синеватым отливом, свинцовым оскалом, будто посмеивается: ты для нас даже не рыба, тебя не существует.

Полоска берега. Но к нему не подойти. Сейчас нас будут сеткой в лодку опускать.

Командорские острова. Ну, наконец-то. Дальше ехать некуда. Край света. Мы с Берингом приплыли. Там, за сопкой, его могила. Где-то здесь заканчивалась некогда одна шестая часть суши и свисал с неба железный занавес. А за занавесом — тьма кромешная, Тартар. А может, еще что: полный простор воображению.

Пришли. Вот он, крест. Присядем, приспинимся. Есть у нас еще паутинка шотландского старого пледа, ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Чур, не просить, не жаловаться, цыц!

Закурим перед стартом. Обдумаем все хорошенько».

Продолжали выходить книги с Ириными переводами. Осенью 2005-го в издательстве «Иностранка» — роман Виржини Депант «Teen spirit», а в издательстве «Эксмо» — «Романы» Франсуазы Саган в серии «Библиотека всемирной литературы», где Ира перевела «И переполнилась чаша». В 2006-м в издательстве «Иностранка» вышел роман Кристиана Остера «Свидания» и два небольших романа Жана-Филиппа Туссена «Месье» и «Любить» в одной книге. В 2007-м в издательстве «Флюид» — роман Николь де Бюрон «Дорогой, ты меня слушаешь? Тогда повтори, что я сейчас сказала…».

Каждый год переиздаются книги с ее переводами. На днях в издательстве «Астрель» я за себя и за Мишу (мы теперь наследники ее авторского права) подписал договор на переиздание ее переводов Альбера Камю: рассказов «Ренегат, или Смятенный дух» и «Гостеприимство». А еще двумя днями позже — в издательстве «Эксмо» — договор на переиздание двух романов Франсуазы Саган: «И переполнилась чаша» и «Приблуда».

Жизнь, как ни банально это звучит, продолжается. Теперь, почти через пять лет после ее смерти, я уже не боюсь вспоминать подробности нашей совместной жизни. А вспоминая их, обнаруживаю, что прошлое как бы подернулось туманной дымкой и какие-то детали стали неразличимы.