— Но... — произнес наконец женский голос (я не разобрал, чей именно), — если только у кого-то не осталось совершенно других воспоминаний, я что-то не припомню, чтобы ты кого-то травил, Ричард.

— Я тоже, — поддержал мужской голос. — Другие цеплялись, но уж точно не ты.

Они что, издеваются? Я оторвал ладони от лица. Но нет, все смотрели на меня с вполне искренним, дружелюбным участием.

— Знаешь, почему ты никого не задирал? — подал голос Джек-Толстяк. — У тебя банально не было времени: ты вечно торчал в библиотеке у миссис Циммер и читал запоем.

Всеобщий смех.

— Извини, Ричард, — ухмыльнулся Оскар. — Наверное, ты не был таким уж крутым отморозком, как тебе нравится думать. Видимо, так уж устроена писательская память.

Хохот грянул с новой силой. Облегчение. Что ж, по крайней мере, это разрядило неловкую атмосферу, которую я умудрился создать. Я сглотнул. Улыбнулся. И уже собирался что-то ответить, когда Джек вскочил на стул и сложил ладони рупором перед ртом.

— Время отрываться!

Спустя секунду все уже вскочили на ноги, грянула музыка, и мы очертя голову бросились отплясывать под слащавые хиты нашей юности. Партнерами менялись с каждой песней, за исключением Оскара: я заметил, что он намертво прибрал к рукам Карен. Я танцевал как сумасшедший — под действием шампанского, какого-то пойла, стыда за неуместную исповедь и чистейшей радости оттого, что терзания совести все эти годы были абсолютно беспочвенны. Честно говоря, я не знал, чья память переврала прошлое — моя или одноклассников, но мои выходки явно не оставили ни в ком глубоких ран, и одно это стоило как следует отпраздновать!

Не знаю, сколько прошло времени; с меня ручьями лил пот, я танцевал с девушкой, лицо которой помнил лишь смутно, но она смотрела с такой неприкрытой похотью, что я заподозрил: когда-то мы знали друг друга гораздо ближе, чем мне казалось. И все же в те годы я ведь никого, кроме Карен, не замечал, верно? Не знаю, прочла ли она мои мысли, но когда трек оборвался и мы застыли друг против друга в тишине, она громко и отчетливо произнесла с нахальной улыбкой.

— Сарай.

Я улыбнулся в ответ, неопределенно кивнув.

— Да ладно! — недоверчиво расхохоталась она. — Черт подери, ты не помнишь! Сарай! Ты, я и... сеновал?

Я продолжал улыбаться.

— Как меня зовут? — с напором спросила она.

Улыбка словно присохла к моим губам. Я сглотнул.

— Знаешь что, Ричард Хансен? — Теперь в ее смехе звучала горечь. — Ты настоящий...

— Рита.

Она склонила голову набок и уставилась на меня.

— Тебя зовут Рита, — сказал я.

Лицо ее смягчилось, и по улыбке я понял: инцидент исчерпан.

Снова грянула музыка. Это был первый медляк за весь вечер, лирическая баллада, и Рита уже целенаправленно надвигалась на меня, когда между нами выросла чья-то фигура. Карен.

— По-моему, этот танец мой, — сказала она, глядя исключительно на меня и начисто игнорируя Риту.

— Кажется, она права, — бросил я Рите, перехватывая ладонь Карен.

И вот мы уже плавно скользили по паркету простым шагом — два вперед, один назад, — пока из динамиков патокой сочилась тягучая баллада.

— С твоей стороны было смело открыться перед всеми, — сказала Карен. — Рассказать, какими тебе помнятся школьные годы.

— Даже если никто больше не помнит их такими, как я? — подхватил я тон флирта.

— Любой опыт субъективен. Не забывай: ты человек ранимый, и все, что прилетало в твой адрес, ранило с утроенной силой. А ты переносил эту уязвимость на других, воображая, будто их точно так же до глубины души задевали те пустяки, которыми ты огрызался в ответ.

Я чувствовал ее мягкую ладонь в своей руке, изгиб ее спины, тепло, исходившее от ее тела, пусть даже я держал приличное расстояние. Смогу ли я начистоту выложить и все остальное? Хватит ли у меня смелости?

Песня стихла, и Карен прижалась лбом к моему плечу.

— Надеюсь, они поставят еще один медляк, — прошептала она мне в плечо.

Ее желание сбылось.

Где-то на середине третьей баллады я притянул ее ближе к себе. Совсем чуть-чуть, на волосок, но она подняла на меня глаза, улыбнулась и словно хотела что-то сказать — и тут это случилось. Зал внезапно озарила ослепительная вспышка. Голубоватый свет хлынул из высоких окон под самым потолком, просвечивая все насквозь, так что на долю секунды передо мной возник рентгеновский снимок головы Карен: очертания черепа, провалы глазниц, жуткий оскал зубов. Мгновение — и видение растаяло, сменившись глухим, утробным, почти стонущим раскатом грома. Карен прижалась ко мне теснее; я закрыл глаза, вдыхая запах ее волос. Новый раскат — на этот раз совсем близко. Я почувствовал, как Карен отстранилась, а открыв глаза, понял, что музыка смолкла и спортзал потонул в непроглядной тьме.

— Короткое замыкание, — объявил кто-то.

Тьма окутала нас плащом-невидимкой. Это был наш шанс. Но когда я протянул руку к Карен, ее рядом уже не оказалось. Кто-то щелкнул зажигалкой, затеплились пара свечей, а вскоре в дверях заплясал луч фонаря.

Завхоз.

Оскар, Гарри Купер — лысый парень, запомнившийся мне тем, что шевелюра у него поредела еще в школе, а также тем, что он был еще более законченным ублюдком, чем я, — и я спустились вслед за завхозом в подвал. Там воняло паленым металлом, и когда завхоз распахнул дверцу массивного щитка, в луче фонаря и впрямь поднялось сизое облако дыма. Я поглядел на оплавленные, обугленные предохранители и тумблеры. Но именно в запахе, а не в картине разрушений, сквозило нечто смутно знакомое — совсем как в той девице с истомленным лицом, с которой меня связывало нечто такое, что мне следовало бы помнить, но я начисто забыл.