Однажды ночью мне приснилось, будто я стою на самом верху смотровой вышки пожарной части. Стояла тьма, и все, что я различал на парковке внизу, — вращающийся синий проблесковый маячок на крыше пожарной машины. Людей внизу я едва мог разглядеть, зато слышал прекрасно. Их было много, и они скандировали хором.

— Прыгай, прыгай, прыгай!

Мне хотелось послушаться их, но откуда мне было знать, что эти голоса желают мне добра?

— Прыгай, прыгай, прыгай!

Может, им просто хотелось пощекотать себе нервы и поглазеть, как кто-то летит с такой верхотуры? Может, они умирали с голоду и хотели меня сожрать? Или они были правы? Неужели мне и вправду нужно прыгнуть, чтобы спастись? Возможно, выбора у меня не оставалось. Но решиться на прыжок тяжело; трудно доверять хоть кому-то. В то самое мгновение, когда я принял решение, я проснулся. Днем я почти не вспоминал об этом сне, но когда снова лег в постель, голоса зазвучали вновь, точно хор, и я тихонько подпевал: «Прыгай, прыгай, прыгай!», пока не понял, какой это тоскливый мотив, и не замолчал.

А затем, в среду, за два дня до намеченного побега, я получил письмо, которое полностью перевернуло мое настроение.

Лукас был единственным человеком в «Рорриме», с кем я разговаривал больше, чем было строго необходимо. Он проработал здесь сорок лет, совмещая обязанности завхоза и библиотекаря. Чаще всего мы говорили о книгах. Он бросил конверт на стол передо мной в читальном зале.

— Девчачий почерк, — просто сказал он и зашагал прочь.

Письмо было от Карен.

Дорогой Ричард,

Я напала на след Иму Йонассона! Кажется, я знаю, где он прячется, но мне нужна твоя помощь: ты единственный знаешь, как он сейчас выглядит. Есть ли хоть какая-то возможность выпросить отпуск на пару дней и вернуться сюда, сделать то, что нужно?

Твоя Карен

P. S. Я знаю, при прощании я показалась холодноватой, но я видела, что Оскар наблюдает за нами. Он вбил себе в голову, будто мы с ним будем вместе, и я не вынесла бы тяжелой обстановки всю дорогу домой. Не то чтобы объятие означало, что мы с тобой встречаемся, но ты ведь знаешь этих ревнивых альфа-самцов вроде Оскара.

Я перечитал письмо еще пару раз. Двенадцать, если быть точным. И пришел к следующим предварительным выводам.

— Карен предпочла начать письмо со слов «Дорогой Ричард» вместо «Привет, Ричард», как, скорее всего, написал бы я сам. То есть я написал бы «Привет, Карен».

— Карен на самом деле хотела меня обнять.

— Карен не считает меня альфа-самцом.

— Карен постаралась подчеркнуть, что любое объятие было бы чисто дружеским — точно так же поступил бы и я. Но в моем случае это объяснялось бы диким страхом не перед тем, что она истолкует все превратно, а перед тем, что она как раз поймет все слишком правильно.

— Карен подчеркивает, что не хочет быть девушкой Оскара. Она написала это потому, что решила, будто я приревновал, когда они приехали вдвоем? Почему она вообще берет в расчет мои чувства?

— Карен не хочет, чтобы Оскар ревновал. Почему она берет в расчет его чувства?

Я обхватил голову руками. Черт побери, какая же каша творилась у меня в голове.

Затем я снова перечитал письмо. И решил, что самое главное — Карен зовет меня в Баллантайн.

— Хорошие новости? — с лукавой усмешкой поинтересовался Лукас, протягивая мне метлу, что означало: мне пора подмести пол в библиотеке перед закрытием на ночь.

— От подруги из Баллантайна, — ответил я. — Она хочет, чтобы я приехал к ней.

— А ты сам хочешь к ней поехать?

— Очень.

— Что ж, — сказал Лукас, забирая метлу обратно. — Тогда тебе понадобится отпуск.

— А это возможно?

— Если подашь прошение о поездке к семье. Если ты вел себя здесь прилично, разрешение обычно дают. Садись, я принесу бумагу и ручку.

Сказано — сделано.

Пока Лукас подметал пол, я набросал короткое прошение.

Уважаемый господин директор,

Настоящим прошу разрешить мне поездку в Баллантайн на следующие выходные, чтобы навестить приемных родителей. Позволю себе заметить, что у меня нет взысканий за дурное поведение.

С уважением, Ричард Элаувед

— Отлично, — одобрил Лукас, опираясь на метлу. — Отнеси это в администрацию, а я позабочусь о рекомендации, если она вообще потребуется.

Окрыленный, я выбежал на улицу и припустил через двор к административному корпусу. Я заметил, что инспектор безопасности у ворот следит за мной, а дежурный на часовой башне ведет меня в бинокль: здесь не привыкли видеть бегущих воспитанников. Я позвонил в дверь продолговатого двухэтажного здания администрации, и мне ответил металлический голос миссис Монро. Я объяснил цель своего визита, и несколько мгновений спустя она открыла дверь. Миссис Монро была ворчливой, комичной тучной женщиной с бешеным темпераментом и маниакальной страстью к жевательной резинке. Она утверждала, будто единственная привилегия женщины в мире мужчин — право отвешивать оплеухи нахальным мальчишкам. Я протянул ей листок; она скользнула по нему взглядом и ткнула пальцем в сторону лестницы. Я вопросительно посмотрел на нее.

— Быстро, быстро, я и так за день набегалась, — огрызнулась она. — Кабинет директора — тот, что с красной дверью. И без фокусов. Даю тебе двадцать секунд.

Я взбежал по лестнице и постучал в дверь. Изнутри доносился голос директора: похоже, он говорил по телефону. Голос его звучал мягко, как всегда, особенно когда он сердился. Я постучал еще раз. В ожидании ответа я принялся разглядывать ближайшую фотографию в рамке из тех, что висели длинной вереницей вдоль стены коридора. Они были помечены разными годами, но до странности походили друг на друга: сорок или пятьдесят человек выстроились на ступеньках перед главным корпусом — воспитанники и персонал «Роррима» в тот конкретный год. Я услышал, как директор произнес в трубку «да» и «ай-яй-яй», а к двери приблизились шаги. И в это мгновение мой взгляд упал на одно из лиц на фотографии рядом с дверью. Точнее, если бы это не был снимок, я сказал бы, что это лицо первым пригвоздило меня взглядом.