— Она дальше по коридору.

Вторая добавила:

— Сейчас введем морфин от боли, так что она, скорее всего, надолго уснет. Вам больно, мисс Барнетт?

Она закрыла глаза.

— Немного, наверное. Пожалуйста, останьтесь, Саймон.

Мысль провести здесь ночь даже не приходила ему в голову, и он мгновенно растерялся. Медсестра кивнула на единственное кресло в тесной палате.

— Оно раскладывается. Родственники постоянно на нем спят.

Саймон мрачно посмотрел на кресло. Странное изобретение, будто специально придуманное, чтобы угробить поясницу.

Палли снова прислушался к наушнику.

— Мне пора. Завтра вернусь взять у мисс Барнетт показания.

Саймон едва не выпалил: Больше никаких показаний полиции она давать не будет, — но сдержался. Юридическими проблемами займется завтра. Он смотрел, как медсестра вводит в капельницу вырубающую дозу. Та улыбнулась Саймону и беззвучно произнесла: «Сейчас отключится».

Вторая сказала:

— Располагайтесь.

Обе вышли, и Саймон вдруг остался с клиенткой один. Он долго стоял у двери, пытаясь осмыслить сюрреалистическую картину перед собой. В кровати она казалась такой крошечной и хрупкой: тонкая белая простыня натянута до шеи, голова повернута влево, в одну ноздрю входит тонкая трубка.

Как эта женщина, милая старушка, с которой он познакомился всего девять месяцев назад, умудрилась войти в его жизнь настолько драматично? Как она прожила восемьдесят пять довольно благополучных лет и дошла до точки, где заботиться о ней некому, кроме него? Ни семьи, ни близких друзей — кроме Дорис, которую она только что едва не убила.

Он признавал — и только самому себе, — что движущей силой была жадность. Несколько месяцев назад он мог просто сделать то, о чем она просила: составить простое завещание за двести пятьдесят долларов и закрыть дело. Именно так все и закончилось бы, не будь у нее денег. Матильда подшила бы завещание к сотням других и забыла о нем.

Но клиентка совершенно точно не была бедной и казалась весьма уязвимой. Жадность затуманила его обычно здравый рассудок. Он увидел простой способ взять под контроль ее деньги — состояние, прекрасно скрытое от всех. Под его умелым контролем оно и дальше оставалось бы восхитительной тайной.

Он взглянул на электронные часы в углу монитора над ее головой. Зеленые цифры показывали 12:42.

Саймон изучил кресло и придумал маневр, который позволил бы забраться в него, не сорвав спину. Устроившись, он кое-как откинулся, прислонив голову к стене. Разглядывал очертания ее усохшего тела под простыней. Слушал тихое, ровное и раздражающее биение какого-то аппарата. Слышал, как по коридору шаркают медсестры и санитары. И не понимал, как вообще посетитель может уснуть в больнице. Пациенты-то лежали под лекарствами.

Он закрыл глаза и попробовал глубоко дышать.

Поводов для тревоги было слишком много. Его дорогой Нетти вот-вот предъявят уголовное обвинение за вождение в пьяном виде. На нее подадут в суд люди, которых она травмировала в аварии. Иск позволит адвокатам другой стороны залезть в ее финансы. И уголовное дело, и гражданские иски станут публичными.

Чем дольше Саймон думал, тем больше возникало проблем. Он открыл глаза и посмотрел на часы: 12:46.

Осторожно выбрался из кресла и вышел. Спустился по лестнице на два этажа, на первый, и по указателям дошел до кафетерия. Все трое его детей родились в этой больнице, но с тех пор ее несколько раз перестраивали. С каждым визитом появлялись новые крылья и коридоры. Кафетерий был закрыт, пришлось купить кофе из автомата. Саймон вышел из здания, сделал один глоток и вылил остальное.

Он обдумывал побег. Элеанор отключилась и проспит несколько часов. Почему бы ему не сделать то же самое? Можно рвануть обратно в Шкаф, поспать до шести утра, принять душ и вернуться в больницу. Никакого смысла сидеть нянькой рядом с женщиной, которая сейчас была в другом мире, не было.

В городе имелась пара адвокатов, известных тем, что они ошивались у приемных отделений и по больничным коридорам, поджидая возможность наброситься на родственников людей, пострадавших в автокатастрофах или на работе. Это были пережитки прежней эпохи — до потопа телевизионной рекламы и щитов, когда «погоня за скорой» еще считалась чем-то постыдным. Они слушали полицейские частоты, подкупали водителей эвакуаторов и использовали с десяток других приемов, чтобы заполучить клиентов. Саймон хорошо их знал и был намерен держать подальше от Элеанор, хотя вскоре всем станет известно, что она, скорее всего, будет ответчиком, а не истцом.

В семь утра он вернулся в больницу и нашел ее по-прежнему крепко спящей. Устроился возле кровати с утренними газетами и высоким стаканом кофе, словно провел здесь всю ночь. Кашлял, шуршал страницами, старался шуметь как можно сильнее. В конце концов Нетти зашевелилась и открыла глаза. Он сел на край кровати и спросил, как она себя чувствует. Она не знала. На минуту заглянул врач, бегло осмотрел повязки и ушел.

— Хотите что-нибудь поесть? — спросил Саймон.

— Нет, спасибо. Как хорошо, что вы здесь, Саймон.

Ни за что бы не пропустил.

— Может, кофе?

— Нет, а воды было бы хорошо.

Он принес воду в пластиковом стаканчике и подумал, не спросить ли: Ну как похмелье?

Она отпила через трубочку.

— Где Дорис?

— Дальше по коридору. С ней все в порядке. Похоже, она была пристегнута. А вы — нет.

— Ох. Я почти ничего не помню.

— Вы ударились головой, вам наложили швы, сломаны два ребра.

— Можете рассказать, что случилось?