В правом нижнем ящике лежала стопка старых журналов — AARP, Southern Living, Medicare Bulletin, Travel & Leisure. Некоторым было по десять лет, и ничто не объясняло, зачем их сохранили.

Саймон хотел найти ежемесячную выписку Rumke-Brown — фирмы по управлению капиталом в Атланте, которая держала ее акции. И хотел найти выписки East Federal, банка, где она, по ее словам, хранила наличные. Ни того ни другого не было, и это тревожило. Зачем ей их прятать?

Она говорила, что важные бумаги лежат в запертом сейфе на дне шкафа. Ключа Саймон не попросил, она не предложила.

Когда он просмотрел все ящики, за окнами уже стемнело. Для первого визита он пробыл здесь достаточно долго, хотя вопросов теперь стало больше, чем до прихода.

Зазвонил дверной звонок, и Саймон подпрыгнул как ужаленный, словно его застали при ограблении. Он поспешил к двери, открыл и улыбнулся супружеской паре лет шестидесяти.

— Мы живем по соседству и увидели машину, — сказал мужчина.

— Что вы здесь делаете? — потребовала женщина.

— Меня зовут Саймон Лэтч, я адвокат Элеанор. Она в больнице.

— Мы знаем. Уже все слышали.

Саймон оглядел их, пока они разглядывали его.

— Успокойтесь. Я помогаю ей с делами.

— Как она? — спросил мужчина.

— Нормально, думаю. Несколько дней побудет там.

— Мы слышали, она была пьяна, — сказала женщина. — Пила и села за руль, но на Элеанор это не похоже.

— Я не могу комментировать, простите.

— Как вы еще раз сказали, вас зовут? — спросил мужчина.

— А вас?

— Фрейзер. Норрис Фрейзер. А это моя жена Роуз.

— Отлично. Рад познакомиться. Я Саймон Лэтч, адвокат. Передам Элеанор, что вы заходили проверить, как дела.

— Передайте. А навещать ее в больнице можно? Хотя мы, наверное, не пойдем. В прошлом году Роуз неделю лежала в больнице — и от Элеанор ни слова. Вот так-то.

На секунду Саймон не понял, что отвечать.

— Пока не стоит. Может, через пару дней. Я дам знать. И мою машину вы, вероятно, будете время от времени видеть здесь еще какое-то время. Не стесняйтесь здороваться.

Говоря, он уже закрывал дверь.

Фрейзер Норрис или Норрис Фрейзер? Надо будет рассказать Нетти, а он даже имя не запомнил. Голова кружилась от вопросов и возможностей, сердце после внезапного появления соседей все еще колотилось. Нужно было уходить. Не рискуя садиться на хрупкий стул, Саймон устроился на кожаном табурете возле стола, закрыл глаза и десять раз глубоко вдохнул. Неприглядная реальность медленно оседала вокруг, погружая его в мрачное уныние.

Денег не было. Никакого состояния, никакого горшка золота, набитого акциями Coca-Cola и Wal-Mart, никакой горы наличных в атлантском банке. Он оказался простофилей, жертвой чудаковатой старухи с изворотливым умом, одинокой женщины, которая обманом заставила его — а вероятно, и других — поверить в свое богатство. Богатство? Он оглядел маленький кабинет и не увидел ни малейшего признака, что у Элеанор Барнетт есть настоящее состояние. Да, все было выплачено, и при нынешнем положении Саймона это само по себе казалось мечтой, но она была не богаче множества пожилых вдов с бережливыми мужьями. За девять месяцев знакомства он не видел, чтобы она потратила хотя бы цент на что-то необязательное. Даже счета не оплачивала. За добрый десяток обедов позволила расплачиваться ему. Носила одну и ту же одежду снова и снова. Не путешествовала и никогда не говорила, что собирается.

А теперь она лежала в больнице, вся в синяках и повязках, впереди судебные иски и неприятное обвинение в пьяном вождении. Какого черта он вообще оказался в центре этого бардака?

Жадность.

По крайней мере, он мог это признать.

• • •

На ужин был горячий сэндвич с тунцом в дальней части Ethel’s Diner, в четырех дверях от его конторы. У кассы стояла маленькая алюминиевая елка. На заднем плане тихо звучала «Jingle Bells». Это будет его первое Рождество вне дома, без детей, и от этой мысли становилось очень грустно.

Но куда настойчивее лезли мысли похуже. Пора было прижать Элеанор к стене и потребовать все финансовые документы. А когда он их получит и окончательно убедится, что ее завещание — мошенничество, немедленно начнет избавляться от нее как от клиентки. Она сама навлекла на себя огромные юридические неприятности, и Саймон не собирался позволять втянуть себя в них как ее адвоката. Она даже не оплатила первый счет на три тысячи шестьсот пятьдесят долларов. Если он не оборвет связь, причем немедленно, ему могут навязать и дело о вождении в пьяном виде — обычно такой случай стоил пять тысяч гонорара, — и иски после аварии. А когда иски посыплются, будущие гонорары невозможно будет подсчитать, не говоря уже о сумме ущерба.

Он сумел усмехнуться иронии: ему, адвокату по банкротствам, придется оформлять банкротство Элеанор Барнетт, чокнутой старушки, которая, вероятно, всю жизнь врала о своих активах. Веселье быстро прошло. Саймон расплатился за ужин и вышел на тротуар. Через дорогу перед епископальной церковью хор рождественских певцов пел для небольшой толпы. На мгновение ему захотелось домой.

Десертом стали бурбон с имбирным элем — первый за вечер. Выпивка была нужна перед неприятной работой. На маленьком столике в углу конторы Саймон разложил ежемесячные счета Нетти, свежие и просроченные, и открыл толстую папку с чеками. Расстегнул три кольца и вынул корешки. Пролистал назад, чтобы увидеть, сколько осталось чистых чеков. Их было достаточно. В задней части папки находился почти незаметный кармашек. Внутри, аккуратно спрятанный, лежал маленький тонкий блокнот размером примерно восемь на пять дюймов. Саймон достал его, раскрыл и посмотрел на первую разлинованную страницу. В центре стоял год: 2015. Внизу мелким аккуратным почерком — имя: Элеанор Барнетт. Он перевернул страницу. Синими чернилами было записано: