— Я хочу… — Чего я хочу? Я бросаю панический взгляд на Инквизитора. — То, чего я хочу, это…

— Очевидно, что она хочет вернуться домой, — нетерпеливо говорит Бродерик.

— Ты правда думаешь, что это хорошая идея? — спрашивает его Инквизитор, не сводя глаз с меня.

Он спрашивает не моего брата. Этот вопрос адресован мне. Это его работа — видеть в людях жестокость, предвидеть ее. А может, это просто говорит о том, что течет в его собственных венах. Он слегка кивает, словно знает, о чем я думаю. Он мне не друг и не союзник. Он орудие правосудия. Он волк с острыми клыками, который будет защищать меня до тех пор, пока ему не прикажут укусить.

— Арден? — подгоняет королева.

И вдруг я понимаю, что должна сделать. Это решение вонзается мне в сердце, как нож. Каким бы ни было будущее, о котором я мечтала, в тот момент, когда отпустила осцена, я изменила его. Но я не позволю лишить будущего кого-то еще.

Я не могу поехать домой, даже если Дамалис все еще мой дом. У нас нет никакой защиты. Кирен толком даже не обучен. Он может махать своим мечом, но лишь потому, что тот острый. А у таких людей, как покровители орденов Велезонта и Каликса, есть средства. Им плевать на какое-то там голосование. Они решили мою судьбу еще в тронном зале.

У меня нет выбора. Действительно, нет. Не в том случае, если я хочу защитить свою семью.

— Арден, — шепчет Бродерик. — Все будет хорошо. В деревне всем будет плевать.

Какое красивое, полное надежд, заблуждение.

Я ненавижу других покровителей за то, что они вынуждают меня так поступить. Я ненавижу Инквизитора за то, что он заставил меня увидеть правду. Я ненавижу Звезды за то, что они прокляли меня. Но больше всего я ненавижу себя, за то, что собираюсь сейчас сказать. Однако если я не сожгу этот мост, упрямая гордость Бродерика может погубить нас всех.

Я опускаю веки и делаю глубокий вдох.

— Я не Икарос. Больше нет. — Эти слова рвут меня на части. Это больнее, чем тот момент, когда Звезды обрекли меня на все это. Но я беру эту боль и трансформирую ее. Тянусь к ее тьме и в этих тенях нахожу кое-что полезное. Ярость. Я позволяю ей влиться в мой голос, позволяю ее огню превратить меня во что-то жестокое и непреклонное. — Мое место не в Дамалисе. Вы все видели правду. Звезды вынесли свой вердикт.

— Арден, разумеется, твое место с нами. Мы твоя семья. — Бродерик тянется ко мне.

Я стряхиваю его руку и обрушиваю на него свой гнев. Скручиваю его во что-то жестокое и надменное, молясь, чтобы голос не дрогнул.

— Я никогда не просила рождаться в ордене Икароса. — Нет, это был дар, которого я больше не заслуживаю. — Я никогда не просила приковывать себя к ферме, выгребать свиное дерьмо и ковыряться в грязи.

Заставлять растения цвести. Проводить дни, чувствуя, как солнце пригревает спину. Гоняться за скотом вместе с Киреном, а потом отчитывать Андри за незапертую калитку.

Бродерик качает головой:

— Ты ведь не серьезно.

Нет. Нет. Нет. Забери меня домой, в Дамалис. Сотри эту метку с моей кожи. Позволь мне притвориться, что ничего этого не было. Вот чего я хочу.

Но это также то, чего у меня никогда не будет, если я собираюсь уберечь их. Ради него, ради них всех, я обязана это сделать. Если не сделаю, мой брат будет сражаться за мою безопасность — до последнего вздоха.

— Я не хочу быть нищим ничтожеством. — Я озвучиваю то, что видела на его лице перед празднованием. Отражаю всю ту обиду, которую слышала в его голосе. — Езжай домой, Бродерик. Уверена, у Звезд на меня куда более грандиозные планы.

— Ты не можешь в это верить…

— Конечно, я верю. — Перестань отговаривать меня. — Ты сам сказал это раньше. Я вела себя так, будто право по рождению это наказание, потому что так я и думала. Я думала, что оно заставит меня остаться там, прожить жизнь, застряв в забытой богом глуши.

Бродерик вздрагивает и слабо качает головой. Он открывает рот.

И тогда я наношу последний удар.

— И теперь мне не придется выходить замуж по расчету, из-за чужих денег.

Выражение его лица… оно такое же, как в день смерти папы. Я заставляю себя продолжать смотреть на него, пока он не отворачивается.

— Что ж, — тихо произносит королева Селестина, — Полагаю, все решено.

— Правда? — спрашивает покровитель ордена Велезонта, опираясь на трость и подаваясь вперед, но в его глазах поблескивает что-то новое. Что-то такое же злобное, как и прежде, но от этого по коже бегут мурашки совсем по-другому, как будто я прошла сквозь паутину, и паутина все еще липнет к телу. — Куда же она пойдет?