Дальше было сложнее. Для меня его способ опоздал, для Лекс — нет. Только способ ещё ничего не решал. Снять ей знак, не сказав, что это за знак, значило решить за неё, а решать за неё я не собирался. Тагрис тут нужен, но договариваться надо было не столько с ним, сколько с ней.

Рассказывать придётся всё: кто я, откуда знаю про знак, что про всё это говорит Ганн и что думаю я. Её выбор я приму любым, так ей и скажу, и знак она сможет снять при любом варианте. Про сам путь тоже придётся: про закалку и про ядро, которое давит на круг, так что тот идёт по швам, стоит зазеваться. Я однажды чуть не порвался просто оттого, что уснул. В сумме, может, когда-нибудь выйдет очень круто. Только стоит это дорого, и права на ошибку почти нет.

Сказать такое можно было только за стеной. Здесь я записан у ворот и живу затворником, куда человека с меткой приводить нельзя. И если она выберет то же, что Ганн, деваться мне отсюда будет некуда. А за стеной раскрыться уже не страшно. Решит идти к людям Ориона — Корн с Сайрусом в следующий раз вернутся в столицу без меня. Значит, знак снимать только после этого разговора, а разговор — только на выходе из города. Найти её тогда будет несложно: метку Сайруса смоет только её собственный круг.

С Тагрисом проще. Сдавать её серым ему вряд ли выгодно. Серые и так всё знают, а он не просто так в архивах рылся.

Имя тоже было проблемой. Эльма уже сказала «Рэй», Тагрис скажет тоже, и если он увидит Лекс раньше, чем я с ней поговорю, имя прозвучит при ней. Тогда объяснять ей, кто я, буду уже не я. Так что лучше сам, в числе прочего, и расскажу. Чтобы знала, с кем пойдет, если согласится. Шансов, конечно, будет меньше, но дальше врать не хочется совсем.

Одеяло на мне было одно, но сухое. Её собственное мокло где-то за стеной, под этим же дождём.

Веточка упала мне на колени третий раз за утро. Снова два оборота, я, фигурально выражаясь, упёрся в стену, и ничего не помогало.

Корн сидел напротив и писал на бумаге, что нужно купить. Я подцепил веточку первым потоком, толкнул вторым, и она опять съехала. Тогда я, не думая, потянулся к кольцу на большом пальце, за алебардой.

— Потоками, — сказал Корн, не поднимая глаз от обрывка.

— Я ничего не делал.

— Ты к кольцу полез. Работай потоками.

Как он это увидел, не отрываясь от списка, я спрашивать не стал. Скажет, что за годы за прилавком научился замечать, кто у него что тянет с полки.

Он дописал, сунул бумагу в кольцо и поднялся.

— А вы куда?

— Обещал кое-что. И по лавкам заклинаний пройдусь.

— Тики-тику?

Корн сделал вид, что не расслышал, и отодвинул засов.

— А Тагрис? — спросил я ему в спину.

— Тагрис к Эльме ходит, не к тебе. — Он надвинул капюшон. — Просто лишнего не болтай.

Дверь за ним закрылась, и по полу потянуло холодным ветерком. Я пересел в гостиную, в кресло у камина, лицом к двери, и положил веточку на ладонь.

Ведь на крюке алебарды она вертелась сколько угодно. А я держал её именно двумя потоками, которыми и вертел: не будет же она сама на крюке лежать, упадёт. А вот без опоры почему-то не получалось.

Я подумал, в чем вообще разница. Подставка компенсирует силу тяжести, только и всего. Я использую для этого один поток, а вторым кручу. И это не работает. Но, по идее, можно же и иначе? Задавать вращение вверх и вбок обоими потоками, а не отдельно один вверх, другой вбок.

А учитывая, что Корну хватало внимания на три ножа и что-нибудь ещё, ему и вовсе хватает одного.

Значит, надо пробовать иначе.

Отказаться от привычного подхода оказалось гораздо сложнее, чем я думал. Ветка то падала, то поднималась ввысь, то переворачивалась, но один раз даже вышло четыре оборота. Работать было гораздо сложнее: реагировать на малейшие изменения в поведении ветки и менять давление. И если раньше я делал два оборота зависшей в воздухе ветки, то теперь это была бешеная пляска по всем плоскостям, но меня это захватывало.

А потом меня прервал стук в дверь. Я встрепенулся. Тагриса я ждал, параллельно думая, что говорить, а что нет. В перерыве между подходами эти мысли постоянно лезли в голову, хотел я этого или нет.

— Лекарь, — сказала вдова с кухни ещё до второго стука и прошла к двери, вытирая руки о передник.

Тагрис вошёл, стряхивая с мантии воду, снял её и отдал вдове, даже не взглянув на неё. Держался он всё так же прямо, будто аршин проглотил. Пальцы правой руки и ладонь у него были в чернилах, словно они въелись так глубоко, что Тагрис их уже и оттирать смысла не видел, а под глазами темнели круги.