Солнце как раз садится, заливая весь мир золотистым сиянием. Ранний осенний вечер радует приятной прохладой — самое то для джинсов и рубашки с длинным рукавом, а аромат опавших листьев щекочет нос, словно пузырьки в моем тыквенном портере.

Как бы ни был красив этот пейзаж, мне не терпится дождаться сумерек, чтобы включить прожектор, направленный на Би Джея, и снова любоваться им. А закончу вечер просмотром слэшера в постели — возможно, под остатки пива. А почему бы и нет?

И словно по заказу, я слышу тявканье собаки Лоис — она возвещает о прибытии своей хозяйки, явившейся, чтобы испортить мне вечер. Серьезно? Неужели нельзя провести хотя бы одну ночь, наслаждаясь чистым, ничем не омраченным весельем Хэллоуина?

Я не позволю этой пафосной, самодовольной дурынде трепать мне нервы. Я даже не оборачиваюсь — не доставлю ей такого удовольствия. Вместо этого заставлю ее потрудиться. Я небрежно перекидываю руку через спинку кресла и кладу лодыжку на колено, изображая уверенность, которой на самом деле не чувствую.

Цокот когтей маленькой собачки по тротуару приближается. Звук внезапно стихает, и Лоис издает театральный вздох — удивительно, как после него в воздухе вообще остается хоть немного кислорода для остальных.

Я лишь делаю еще один глоток пива, ощущая на языке густую горечь тыквы, а затем беспечно позволяю бутылке свисать с кончиков пальцев. Сердце колотится, но я заставляю себя сидеть смирно. Три, два, один…

— Что это… — она задыхается от возмущения. — …что это за чудовище?

Я резко поворачиваю голову в ее сторону. Я многое могу стерпеть, но не позволю ей оскорблять мистера Боунджанглса. Он этого не заслуживает. Да и я, честно говоря, тоже.

— Это, Лоис, Хэллоуинский шедевр современной инженерной мысли и литого пластика. Тот самый вирусный, невероятно популярный и почти недосягаемый двенадцатифутовый скелет. Теперь еще и со светодиодными глазами, — говорю я, гордо вскинув подбородок.

— Я вижу. Но я также вижу, что это — явное нарушение третьего пункта правил оформления домов к праздникам в «Отем-Эйкерс», — цедит она сквозь зубы.

Я лишь улыбаюсь ей в ответ. Неужели она и правда думала, что я продумала все до мельчайших деталей — от аксессуаров до плейлиста, — не перепроверив трижды дурацкие правила нашей ассоциации домовладельцев?

Я выпрямляюсь во весь свой рост — пять футов десять дюймов. (Прим. пер.: 177,8 см.) Обычно я сутулюсь, чтобы казаться ниже, — привычка, въевшаяся за годы жизни с бывшим мужем, который комплексовал из-за своего невысокого роста и тщедушного телосложения. Но теперь все иначе.

— Вообще-то, Лоис, я изучила третий пункт. И все четыре подпункта тоже. И знаешь что? Там нет ни слова о двенадцатифутовых скелетах. Только об ограничениях высоты для надувных фигур, — произношу я милым голосом, мой позвоночник распрамляется, возвышаясь над ней.

Я с раздражающим преувеличением выговариваю звук «П» и салютую ей банкой пива. Она тем временем выхватывает телефон, ее пальцы порхают по экрану, а свет дисплея пляшет на лице, подчеркивая каждую морщину и дряблую, трясущуюся кожу на шее. Пусть она и «заморозила» ботоксом лоб, ей не скрыть уродство, которое таится гораздо глубже, чем просто на поверхности кожи.

Секунды бегут, и, чувствуя за спиной Би Джея, я понимаю, что мне по плечу не только ассоциация домовладельцев — я хоть весь мир готова одолеть, если понадобится.

— Ну, мы еще посмотрим. Я доберусь до тебя, Тори. И до твоего здоровенного скелета — тоже, — цедит она сквозь зубы, спустя несколько напряженных мгновений она, резко вскидывая голову. Я не могу сдержать смех — ситуация Доунельзя абсурдна, к тому же она и выглядит, и звучит точь-в-точь как одна известная ведьма. Услышав мой безумный хохот, она подхватывает собаку и решительно шагает прочь по тротуару — наверняка спешит созвать экстренное собрание тех самых любительниц совать нос в чужие дела, из которых и состоит ассоциация домовладельцев «Отем-Эйкерс».

Пусть эту битву я и выиграла, война, уверена, только начинается. И я жду ее с нетерпением. Во мне накопилась ярость за целых пять лет — и она рвется наружу. С меня хватит жить, пригнувшись к земле. Я готова жить по-крупному. Так же масштабно, как Би Джей.

Пока я смотрю, как ее фигура удаляется, подъезжает курьер с пиццей. Я бросаю пустую бутылку в контейнер для вторсырья и расплачиваюсь за горячую пиццу, с которой аппетитно тянется расплавленный сыр. Захватив остатки упаковки пива, я кричу Би Джею «спокойной ночи» и посылаю ему громкий воздушный поцелуй.

Я разворачиваюсь, чтобы войти в дом и идеально завершить свой первый день с новым пластиковым мужчиной, но тут меня охватывает странное чувство — такое сильное, что я замираю на месте. Делаю три медленных шага назад и поднимаю взгляд.

Мистер Боунджанглс больше не стоит в той позе, в какую я его поставила — лицом к улице, приветственно машущим соседям, словно представляясь им.

Вместо этого он стоит ко мне лицом — его светящиеся светодиодные глаза устремлены точно в то место, где мы с Лоис только что спорили. А рука, которая секунду назад была поднята в дружеском жесте, теперь резко указывает на тротуар — туда, куда в раздражении удалилась Лоис, — демонстрируя ей весьма грубый жест.