Значит, остается либо лежать, либо драпать со всех ног. И вот скосил я глаз на укрытие, на верхний камень, который держится скорее вопреки законам физики, прикинул, во что превратится и он, и я за ним заодно, и решать стало нечего.

Бежать, тут и гадать бессмысленно, за камнями меня потом будут отскребать по кусочкам, а на своих двоих есть хоть какой-то шанс.

Подскочил и рванул с места не разбирая дороги, а на бегу еще и пытался прихватить зевак с собой, дергал за рукава и за что придется. Толку вышло немного, спросонья и с перепугу народ не понял ни черта, только упирался и возмущался, а одного, самого крепкого, я снес наземь по чистой инерции.

— Ты чего, сдурел?! — заголосили сразу с нескольких сторон, но с места так никто и не тронулся.

Зато тот, кого я приложил, лежа сообразил быстрее прочих и заорал остальным валиться следом. Наконец деревенская натура сработала безотказно, раз сосед лег, значит, ложись и ты, а разбираться будем после. Попадали все разом кто куда, накрыли головы руками, и над берегом повисла тишина, только позади, метрах в тридцати, все так же журчала речка да булькал в потоке мой котелок.

— А чего лежим-то хоть? — подал голос кто-то из середины кучи.

Ответить ему никто не успел, ведь как раз ответом получился взрыв…

Землю выбило из-под нас одним ударом, будто снизу пнул великан, всех приподняло и швырнуло, а следом накрыло теплой волной пополам с водяной пылью. Над рекой до самого неба встал черный столб, на миг заслонил луну и рухнул обратно. Грохота я не услышал вовсе, звук просто кончился, а в уши воткнулся тонкий звон, будто голову изнутри замотали в мокрое тряпье.

Сквозь него пробивались только шлепки падающей сверху гальки да плеск возвращающейся в русло воды. Где-то под боком надсадно кашляли. Народ поднимал головы и ощупывал себя, губы у многих шевелились, а что они там говорят, пока не разбирал никто, ни они сами, ни я. Ошалевшие, облепленные тиной и песком, все переглядывались и не могли взять в толк, что вообще с ними только что стряслось.

Мужик тут же обнаружил, что репы в руке больше нет, и расстроился этой пропаже, кажется, сильнее, чем взрыву.

Первым по-настоящему в себя пришел Герт. Поднялся на карачки, помотал башкой, сунул палец в ухо и покрутил. Потом замер, вытянул шею, уставился в сторону реки, и глаза у него тут же полезли на лоб. Секунда, и рыбак сорвался с места, в три прыжка долетел до воды и с разбегу сиганул в ледяную стремнину, только брызги встали стеной. А следом, ни на миг не отставая, в воду ухнул продравший глаза Нирт.

Ну все, приплыли, дошло до меня, контузило мужиков, рассудок помутился, и теперь потонут по глупости. Вскочил я, отряхнулся, уже примерился нырять следом и вытаскивать обоих за шкирки, а потом пригляделся и понял, что спасать никого не надо.

Никакая это не контузия. Герт с Ниртом бродили по пояс в бурлящем потоке и хватали руками оглушенную взрывом рыбу, которая всплыла кверху брюхом и неслась теперь по течению серебристой россыпью. Гребли жадно, пихали добычу за пазуху, ныряли за той, что поюрче, и физиономии у обоих сияли таким счастьем, какого я у них отродясь не видел.

— Во, и рыба Герту, как просил, — просипел один из очухавшихся мужиков, провожая взглядом ныряльщиков.

Обернулся я на то место, где стояло мое укрытие, и ничего похожего там не обнаружил. Булыжники раскидало по всему берегу, один торчал в песке шагах в двадцати, другие ушли под воду. Останься я за этой стенкой, и улетел бы вместе с ними.

А ведь горшок стоял по самое горло в быстрой воде, и река сделала за меня половину работы, сожрав добрую часть осколков и погасив собой ударную волну. Случись такое на суше, и зевак на пригорке посекло бы каменной крошкой, а так все отделались купанием да гудящими головами.

Причем для такой смешной порции грохнуло знатно, даже если не учитывать качество реагентов, взрыв не должен был быть такой силы. Выходит, все-таки всякие ферменты гнилохода и какие-то еще вещества, о которых я могу даже не догадываться, значительно меняют итоговый состав. Стало быть, смесь вышла злая и концентрированная, а первый блин, против всех ожиданий, комом не встал, и это, если отбросить чуть не оторванные ноги, отличная новость.

Заложенность в ушах потихоньку отступала, и вместе со слухом возвращался мир вокруг, а звучал он нынче тревожно. Со стороны деревни частил набат, кто-то зло и без ладу лупил по железной пластине, а из армейского лагеря ему вторил рог, тянул сигнал за сигналом. По берегу от ворот уже прыгали факелы, катилась к нам стража, и вся округа поднималась на ноги, гудела и стягивалась к реке.

А я сидел посреди этого переполоха на мокрой гальке, ковырял мизинцем в заложенном ухе, пытался выудить оттуда хоть один внятный звук и улыбался во весь рот.

— Да хрен ли ты еще и лыбишься, дебил?! — Багровая от злости рожа Хорга выросла передо мной мгновенно, и топор он приволок с собой, видать, летел сюда прямиком из постели, готовый рубить любого чужака.

Злился он всерьез, желваки ходили ходуном, вот только в глазах, если приглядеться, плескалось облегчение.

— Всю деревню на уши поднял, придурок! — гаркнул он, и от его голоса звон едва не вернулся обратно. — И лес, небось, тоже разбудил, чтоб тебя!