— Один маленький кубочек самого сладкого африканского, — пропела та. — Давай, рассказывай свою сказку, и не оглядывайся на меня, Мавра тут только затем, чтобы о вас с Клотеном лишних слухов не пошло.

— Мы же в походе! — возмутилась воительница.

Переспать с сестрой по оружию в походе — то же, что и с родной сестрой в любое время, и карается как святотатство. Мавра отставила воительницу на расстояние вытянутых рук.

— Вы в городе, не забыла? Защитнику достаточно сказать, мол, поход окончен — и всё, вы друг другу не родня. Так что, милая, я уж побуду при тебе компаньонкой…

Так понемногу и зажурчал разговор, словно ключ у подножия холма — прозрачный, сладкий, оторваться тяжко, а переберёшь — то ли брюхо заболит, то ли глотка.

Вивиан рассказала о почти обычной девице и уже подруге, такой образованной, что её слова она не всегда понимает — те, что обращены к другим.

— Тогда я стала не слушать, а смотреть, и не что ей отвечают, а как, — объясняла Вивиан, — и снова стало очень интересно!

Простые вигилы-сифонарии, похоже, оказались в компании со всадницей — понимали чуть больше, зато даже не соображали толком, чего именно они не в состоянии понять. Это происходило и с мастеровыми-оружейниками, пусть и самыми рукастыми. Ну, им простительно, им было кого позвать, когда они теряли нить.

Тех механиков, которые чинят и строят водобойные колёса. Тех оружейников, которые играются с составами при плавках, пытаются выгнать из железа демонов, которые придают ему хрупкость, или размягчают, или способствуют ржавлению. Тех врачей, что умеют не только смешивать лекарство или исцелять по установленной схеме, но и попытаться спасти больного, если схема-то не срабатывает.

— Она не врач, — объясняла Вивиан, — знает, как перевязать рану, чем можно промыть и чем нельзя. Знает некоторые простые лекарства, причём не травы, а то, что берут из золы, из угля, из земли. К некоторым приценивалась.

Клотена это немного, но всё-таки удивило. Медицина — область, в которой женщину мужчиной заменить не получается. Кто захочет, чтобы его жену или дочь лапал во всех местах чужой мужик? Евнух — куда ни шло, но церковь решительно осуждает оскопления, даже добровольные. Поэтому что в империи, что тут, у дипломированной «медики» практика бывает как бы не лучше, чем у мужчины с тем же образованием. Вот и у Клотена, по здравом размышлении, первым предположением было: а не занесло ли в Моридун, скажем, личную целительницу императрицы? Кольцо и титул «великолепной» сразу становились насквозь понятными… Даже о заслугах гадать особенно не приходилось бы — мало ли бывает случаев, когда врач может спасти жизнь?

Оказалось, не угадал.

Медики, как их расписала Вивиан, говорили с ушастой-великолепной словно на разных языках — и та, и те на латыни, но мало того, что понимали друг друга с большим трудом, после долгих описаний другими словами, размахивания руками и рисования картинок, так и стиль был очень разный. Медики Моридуна говорили длинней, мягче, ближе к обычной риторике, что судебной, что церковной. Флавия Немайн словно выбросила из языка все красоты — не говорила, рубила словами.

А при осмотре — больше опасалась женщин-целительниц, чем мужчин.

Вивиан этому просто удивилась, а Защитник отметил: вероятно, привыкла к врачам-евнухам. Он даже сообразил, почему так случилось: выслуженное кольцо явно служило поводом для самой дикой зависти — в особенности у тех женщин, что тоже пытались взлететь, да не смогли подняться так высоко…

— И при этом она болтает на местном, точно родилась в здешних холмах, — заметил он.

Вивиан покачала головой.

— Нет. — сказала. — Нет, мой Защитник.

Клотен видел, как ей хочется, чтобы это «мой Защитник» было не просто сочетанием признания присяги и ранга. Только раньше в этих словах у Вивиан всегда проскакивала печаль о невозможном, а теперь — надежда и какое-то лихое веселье. Словно бы грешить собралась со своим командиром! Хорошо хоть, не прямо сейчас…

Потому вопрос о том, что сотворила пришелица, на сей раз более ушастая Немайн, чем великолепная Флавия, с его девой-всадницей, правитель Диведа оставил на потом, а теперь попросту вопросительно поднял бровь.

— Местный ей не родной, — пояснила Вивиан. — Совершенно точно. Вот она я — родилась в городе, но выросла именно в холмах, и потому скажу: болтает сида на нём здорово, но про простые вещи. Когда дело доходит до сложных, она не вставляет в речь слова из других языков, не пытается передать что-то описанием — просто уходит в ирландский, в латынь, на которых она знает много непонятных мне слов. А вот родной… не поручусь, но молилась она по-гречески, и когда стало совсем сложно — когда говорила с механиками — то на него и перешла, и хотя я ничего уже не понимала, было в её словах что-то… вот как если песню не петь, а рассказывать, в ней всё равно остаётся что-то песенное, правда?

Клотен кивнул. Поэтика — так это называется, и очень трудно переносится с одного языка на другой, разве только это уже и не вовсе разные языки, а говоры внутри одного…

Вивиан между тем рассказывала, как и с механиками дошло до рисунков и записок на пергаментной скоблёнке, всадница решила было что и здесь ушастая нахваталась по верхам… когда верхушка коллегии механиков вдруг смолкла — и после витиеватого извинения склонилась в поясном поклоне.

Они Немайн, оказывается, не отходя от наново разобранного насоса, экзамен устроили! Сперва гоняли как ученицу, потом как подмастерье, потом как мастера… А потом она им показала какую-то запись, в которой числа — не неизвестные, а известные, но произвольные! — заменяются буквами, и с которую здесь, в Моридуне, никто применять не умел. И в Африке тоже никто, да и в самом Константинополе таких можно перечесть по пальцам: говорят, есть старый механик, что преподаёт в императорском университете, который за мудрость и заслуги давно пожалован высшей степенью сенаторского достоинства, да несколько его особенно одарённых учеников.