Эйлет слушала — и у неё начинал заходить ум за разум. Отец Луций говорил так красиво и убедительно, что хотелось ему верить. Очень хотелось, только вот безыскусные, повторяющиеся напоминания Немайн были настолько просты и очевидны, что не верить просто не получалось: это и была невесёлая и неприукрашенная правда, серая, как глаза сиды.

Когда дело дошло до последней корзинки с лососем, уже холодной, полной нежного, тающего на губах желе, когда Эйлет уже поняла, что эти двое не договорятся и начнут выгонять друг друга из Моридуна — устоял бы город! — как отец Луций вздохнул и сказал:

— Переводчик в миссию назначен не мной, но я могу на время отослать его с поручением. Он не сможет нас поссорить ещё, скажем, месяц. Брат Марк повинится за свои слова завтра, после вечерней службы.

Немайн покачала головой. И верно, кто будет на службе в будень?

— На форуме, в полдень.

— Он всё-таки клирик, и каяться ему уместно в церкви.

— Тогда после воскресной службы. И… — она вновь, как в начале беседы, улыбнулась. — Мне скоро меч сделают. Благословите?

— Не настолько я святой человек, чтобы после моего благословения клинком нельзя было сотворить злое. — отвечал отец Люций. — Тебя саму могу, даже и на брань — на защиту вдов и сирот, тех, кто молится и тех, кто пашет. Только надо ли оно девице?

Немайн хмыкнула.

— А священник-то ты неплохой, — протянула.

Сняла свой, знаменитый уже, валик с перьями. Набросила на голову край плаща. Вернула валик. На мгновение лицо её стало по-детски озорным:

— Сейчас пророчествовать буду.

Поскучнела, продолжила:

— Придут ведь, людно, оружно, и скорее рано, чем поздно. И знаешь что? У них будут мечи, благословлённые римской церковью. Потому что в ней есть не только такие, как ты…

Вечером Немайн предупредили: назавтра, примерно пополудни, с ней желал бы поговорить Защитник Диведа, светлейший муж, префект легиона Клотен Флавий Гулидиен. Не просил, не требовал — просто высказал пожелание. Вполне вежливо со стороны местного правителя по отношению к неизвестно кому, пусть и с очень представительной печатью на пальце.

Потому-то после заката, когда добрые люди уже спят, а лунным эльфам ещё не хочется впадать в грёзу, Немайн оказалась наедине с книгами и толстенной восковой свечкой, которая только что не кричала, что досточтимый Давид, начальник дорог, на гостях не экономит.

По уму, книги стоило пролистать целиком, не торопясь — с её нынешней памятью Немайн запомнила бы их до буковки, а знать наизусть Святое Писание в средневековом мире — дар ценнейший. Вместо этого сида копалась в обеих книгах по-очереди, фыркала, прикрывала глаза — перед ними вставали недавно уже просмотренные и намертво отложившиеся в памяти страницы. Она ещё и бормотала себе под нос то обрывки фраз, то отдельные слова. Пыталась найти ответ на вопрос, который ей обязательно зададут: «Кто ты?»

Наконец, отодвинула от себя книги — едва не с отвращением. Сдёрнула с пальца и положила рядом алый рубин.

— Никакого другого варианта не вижу, — сказала вслух.

Его с самого начала не было: Сущность обещала ей полноценный священнический чин, причём призналась, что задача сложная, но решаемая. Было ведь и простое решение задачки: как причислить женщину к православному церковному клиру. Решение канонически допустимое, в седьмом веке всё ещё практикуемое: чин диаконисы. Лунная эльфийка, дева трёхсот лет от роду, даже вполне соответствовала требованиям. Увы, кое-кого сложность задачи только радует.

Только ответ-то получается тоже сложным! Вот и выскакивают из памяти осколки кого-то третьего, помимо самой Жрицы и ею же придуманной аватары. Вот и выходит, что ей не только три дня, или тридцать четыре года, или триста с лишком. В химере по имени Немайн есть ещё и кусочки кого-то, кому девятнадцать лет, причём четыре можно не считать, и у этого кого-то даже есть фамилия: Флавия.

Христианская, больше того, православная священница, и не обманщица вроде легендарной папессы Иоанны. По чину Аарона женское священство невозможно в принципе, и апостол Павел это подтверждает.

Остаётся…

На стол ложится золотая монета с неприятной носатой-пучеглазой физиономией. Надпись CONSTANTINUS в окружении малопонятных буковок. В начале, перед именем: DN. После — PPAV.

Зеркальное отражение надписи на перстне: сперва DN, потом AVHE, в конце — PPAV.

Никакой Авги с титулом, достойным чеканки на золотых солидах, из истории не припоминалось. Вспомнились отец этого самого Константинуса, тоже Константин, и дед — Ираклий. Heraclius. HE.

Про этого императора она знала немного: кажется, армянин, но это неточно, первый крестоносец, победитель персов, не сумел отбиться от арабов, впал в ересь, но перед смертью покаялся… Сухие, общие, смутные факты — которые пахнут иссохшими травами высокогорий, холодят снегами на перевалах, душат спёртым от благовоний жарким воздухом, шепчут на ухо неразборчивые ласковые слова.

Немайн незаметно соскальзывала в грёзу. Слушала колыбельную на певучем, но, пожалуй, слишком шипящем языке, разглядывала незнакомое родное лицо усталой женщины в богатых старинных одеждах, подбирала темы дипломных проектов ученикам, с торжеством следила из-под руки за уходящим ввысь тяжёлым межпланетным кораблём — и у неё были свои волосы, рыжие-рыжие… Это был уже настоящий сон, после которого не предлагалось: сохранить воспоминание или удалить, оставив лишь смутное осознание, что большую часть видений этой грёзы она забыла навсегда.