Шрифт:
В ответ снова другой язык, только вместо дружеского журчания греческий звучит, как скрип пыточной машины:
— Вот если тебя приворожить к вот тому вигилу, — сида ткнула пальцем в довольно молодого опциона крючников, — счастлива будешь? Человек, допустим, неплохой.
— Только этот — давно женат… И для всадницы — мелок. И не люблю я его…
— То есть сломать волю другого человека ради тебя — можно, твою ради другого — нельзя?
— Да не нужна я этому типу!
— А вдруг да?
— А он тебе помог? Ты ему обещала, ну, почти что угодно?
Немайн пожала плечами.
— Нет. Помогла мне ты. Что ж, ты сказала, я услышала. Подумаю, помолюсь.
Чуть помолчав, прибавила, настолько в местном стиле, что сразу превратилась из титулованной римлянки в «добрую соседку» из-под ближнего холма:
— Может, чего и выйдет.
Между прочим, когда так говорят сиды — сделают наверняка. Вот каким боком это выйдет — другой разговор…
Глава 9
ГРЕЗА
Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
Николай Гумилев
Моридун. Форум. Храм. Дворец наместника.
Моридун глазами окон и прохожих с интересом и небольшим испугом наблюдал, как маленькая сида тащила за собой рослую всадницу, словно спасательная ракета — многометровую бухту с тросом — соработниками, собеседниками, зеваками. Трос разматывался — спутники осыпались, как окалина с кузнечной заготовки, вспыхивали короткими разговорами, шипели сплетнями.
— Помолиться ей взбрело…
— Кто знает, какие у неё гейсы или обеты…
Немайн слышала всё, что звучало громче фона, и ей было стыдно.
Торопилась она в храм только потому, что не успевала «домой», то есть в мансио Давида. Острая потребность впасть в грёзу накатила внезапно, нежданно — и понятно, почему. Оказывается, способность не замечать неяркие ощущения касается совсем не только звуков, и обращаться с ней нужно особенно осторожно. Ладно, заснула бы в обнимку с разобранным насосом — точней, впала бы в эльфийскую «грёзу», посмешила бы народ, а если бы свалилась посреди улицы?
Если так посудить, то что сида не успевала добраться до почтовой станции, было даже везением. Набожная, до ханжества, аристократка — одно. Холмовая ленивица, спящая днём, другое. Проклятая девица, больная падучей — третье.
Вот, наконец, ступени портика — который, скорее, часть храма, чем просто ограда. Мелькнули удивлённые лица торговцев — тех, кто продаёт свечи, изгнать от храма не удалось ни бичом, ни мечом, ни пламенем. Маленький дворик явно не рассчитан на крёстный ход всем городом, а в языческие времена наверняка ходили в портике под колоннами, не устраивая там ни церковных лавок, ни крестильни, ни ризницы. У дверей храма дремлют два алтарных камня. Латинские аббревиатуры заросли мхом, бахрома огамы отчасти осыпалась, но почему их оставили, понятно: имена императоров Домициана и Констанция стёрлись не до конца. Из церкви их, конечно, вынесли — если они вообще когда-то стояли внутри, но здесь, в дворике, они просто памятники.
Местные не изваяли прекрасных статуй, зато камни свои неказистые — сберегли. Для тех же ирландцев кто такие римские императоры языческих времён? Деспоты и гонители святых. Для Второго Августова — командиры, и, видимо, до сих пор любимые: камни-то стоят пусть не в целле старого храма, но хотя бы на освящённой земле.
Немайн удивилась такой верности, заодно и вспомнила местный обычай — и, наперекор собственной привычке и наперекор правилам нынешних окормителей Моридуна, метнула много раз виденным со стороны мужским жестом головной убор под локоть. Получилось не так чётко и красиво, как хотелось бы, но это было уже и неважно: перед глазами начинали плыть воспоминания и фантазии, видения, рождённые в глубинах органической нейросети… и, между прочим, совсем не той, с которой Жрица родилась.
Внутри оказалось просторно — не пусто, просто храм большой. Немайн не сразу поняла, что ажурная клетка посередине — не кусочек подступающих «грёз». Вязь тонкого бронзового литья, сверкание позолоты, узоры из листьев и плодов — и ни следа иконостаса. На месте царских врат — широкий проход, только плиты каменного пола перечёркнуты золотой полоской. Дальше, мол, не заходи: алтарь.
Оглянулась: икон вообще нет, изваяний, на католический манер, тоже. Вместо этого — чёрно-белая мозаика на стенах. По одной стороне — процессия святых мужей, по другой — жён. Кто из них кто? Не понять, поверх древней простой работы плывут, переливаются сверканием одежд, то ли фрески Равенны, то ли призраки былых церемоний, то ли воспоминания о ролёвках… Команда «убрать из памяти» — вынужденная, она, быть может, уничтожит что-то полезное, зато туман перед глазами редеет, и летающие по храму свечи смирно опускаются в ящички с песком, на фресках становятся читаемы буквы. Становится слышно противное пощёлкивание: воск дорог, свечи ставят сальные. Вот и небо на потолке из когда-то ясного обернулось пасмурно-дождливым, а лик Христа-Пантократора стал таким суровым, что ему напрямую, видно, молиться побаиваются. Немайн бы могла: она и побаивается его, и стыдно ей за многое, но если не говорить с ним, то зачем вообще в церковь-то ходить?
Колени уже подгибались, глаза вновь застлало кусочками то ли воспоминаний, то ли снов.
Немайн успела опуститься на пол достойно — села на пятки, запрокинув голову ко грозному лику Спасителя. Жрица, молясь, частью смирялась, частью надеялась, частью верила — что если не она, так её команда пройдёт путь к звёздам. Теперь ей, кажется, дали шанс! Невозможный, несбыточный, такой, что иным пока только обещан: новое небо, новую землю, новое тело. Следовало поделиться радостью, только не выучила она нужных молитв и песен. Но Господь ведь поймёт? И разве нет торжества во псалме во одоление?