Увы, противник не сдался, а задумался. Быть может, тот умный приор или бретонец-переводчик сейчас сидит, оперев подбородок на сцепленные пальцы, и размышляет: как решить проблему, которую породила недооценка визави и усугубила спешка.

Пока после первой стычки Немайн отдыхала душой в конторе аргентария. Взяла паузу. Оказалась права.

Второй раунд — пример того, что происходит с тем, кто не берёт передышки и пытается всунуть две атаки в один темп. Первое попавшееся средство — глуповатая, но слишком добрая для того, чтобы стать живым оружием, Морвел. Слишком близкое время — люди ещё смотрели на римских клириков, как на агентов врага, а на сиду — как на соотечественницу со странностями. Теперь, поплакав вместе с ушастой на кладбище, горожане только укрепились в новом чувстве.

Вот с совместными рыданиями вышло как-то не так. Немайн была готова обнять несчастную женщину и даже выдавить слезинку другую… и тут случился водопад. Ладно, глаза на мокром месте, так она же эту ракету без боеголовки простила по-настоящему! Настолько, что хочется сделать бедняжке что-то хорошее. Подарок, например, послать, чтобы не боялась, что ужасная холмовая передумает быть доброй и начнёт мстить.

Она бы и так не стала, орлицы мух не ловят. Беда в том, что Морвел ощущается старой подругой, сделать которой что плохое — себе больней выйдет. Вот это искажение восприятия и страшно! Это не увеличительное стекло в глазах, не уши-вентиляторы и даже не перекрывающий горло при попытке соврать спазм. Да, заметила! Да, сказала бы Сущностям много-много ласкового за «точное соответствие тела игровой аватаре».

И всё-таки это были неприятные, но приемлемые вводные. Жёсткий отыгрыш биологически иного существа.

То, что случилось над могилой ребёнка Морвел, не было проблемой чуждых ощущений или запрета на определённые действия! На свет вылезло что-то, что смело разум и личность Немайн в сторонку и прописало желаемые ему чувства к незнакомому и виноватому перед сидой человеку. Можно сказать — хтоническая сила. Можно сказать — химия. Это — действительно сбивало с ног, не то, что зычный окрик на площади…

Но об этом следовало подумать завтра. Усталость брала своё. Тело почуяло рядом перину — глаза словно сами закрывались. Но — благородной деве не положено дрыхнуть, не раздеваясь!

Немелодично звякнула, стекая с плеч, кольчуга. Облегчение оказалось не таким заметным, как Немайн ожидала. Похоже, вещь действительно рассчитана на постоянное ношение — как та же римская лорика хамата.

Стянула сапоги — под ними оказались вязаные носки совершенно попугайской расцветки. Поскольку в игре это не прописывалось никак, скорее всего — местная мода. Главное — ноги были сухие… и размера на три меньше, чем Жрица привыкла. На брусчатке это было даже хорошо — меньше ощущались неровности. Осмотрела ступни. С удовольствием отметила отсутствие мозолей и потёртостей. Раз такие нежные конечности легко перенесли несколько часов похода с тяжёлым грузом, значит, хотя бы одна — и пока единственная — пара походной обуви у неё есть.

Сида сбросила рясу — и оказалась в сером суконном платье до пят. Узкие рукава, отделка чёрным кружевом, плотные ряды крошечных отверстий, стянутых шнуровкой — вдоль левого бока и по каждой руке до локтя, суровая строгость идеала. Формально это, может, и считалось нижним платьем. Но спать в таком… Пришлось начинать войну с завязками. Расстегнув до конца, дала платью упасть — оставшись в длинной, до пят, тунике плотного шелка без рукавов. Очень пожалела, что нельзя включить «свободную камеру» или хотя бы раздобыть зеркало в рост. Тоже ведь красота, причём драгоценная, и не только по меркам тёмных веков. Такие рубашки, бывает, путают с вечерними платьями, но для сна и они годятся плохо.

В мешке, впрочем, нашлись и ночнушки, и «палаточная» рубаха для переодевания по методу Мэри Поппинс: Жрица отыгрывала хорошую девочку, а всё это по игре не имело веса… Короткую заминку вызвал выбор между шёлком и льном. Шёлк — гарантия от насекомых. Лён — уютней. Немайн на мгновение сосредоточилась на фоновом шуме. «Голова Грифона» оказалась не лишена мышей в подполе, за ларями жили пауки, поближе к кухне и тараканы водились, но в постели насекомых не было напрочь. Оставалось заключить, что в Моридуне известен какой-то способ изведения вшей, клопов и прочей дряни — потому что предположить, что гостевые покои в доме хлебосольного Давида пустуют, было никак невозможно. То ли тут применяли какие-то травы, то ли периодически прожаривали барахло… Немайн выбрала лён — а потом рухнула в объятия простыней и подушек.

Сон не шёл. Немайн лежала с открытыми глазами. Опять накатили-набежали воспоминания, но иначе — словно нарезка коротких серий. Не по порядку, без права выбора, без права поправить, как в управляемом сне… Мозг методично перебирал собственное содержимое — точь-в-точь как вещмешок собранный чужими руками. Старательно показывал личности-хозяйке найденные вещи, робко спрашивал: «Оставим? Выбросим? Припрячем до лучших времён?»

Образы проносились мимо — либо задерживались, разыгрывая сцены — знакомые или позабытые, важные и ненужные.

Мама настаивает, что её дочери нужно носить длинные волосы. Глупая ещё-не-Жрица ворчит и упирается.

Нестерпимый свет стартующей атомной ракеты.

Куда более нестерпимая скука школьного урока биологии: но следующая, наконец, физика!

Общий с лектором азарт занятия в университете.

Синие горы на фоне темнеющего неба.

Единый с аудиторией порыв — только за кафедрой уже она.

Зарево взрыва над полигоном.

Отец подбрасывает маленькую дочь к небу. Почему у него борода?