Здание коллегии механиков куда поменьше, чем резиденция вигилов, оружейников или ткачих, зато уютней. Здесь все не просто знают всех — по сути, коллегия это большая семья, входящие в неё роды породнились и сплелись намертво — у всех свои жилища и семьи, но здесь — родное и главное. Потому двухэтажному строению не нужны ни роскошь дворца, ни суровость казармы, ни величественность государственного учреждения. Конечно, коллегия побольше обычной жилой «полоски», но обходится без внутреннего двора и прочей ненужной мишуры. Школа вынесена отдельно, но стоит бок-о-бок, так что новое поколение механиков всегда под присмотром старшего — порой достаточно выглянуть в окно. Так же отдельно устроены колесничный сарай и конюшня.

Анна давно пережила былую обиду, но визиты сюда не любила — как искренне верующий человек может быть недоволен церковью, в которой накурили слишком много благовоний и сожгли много свечей: всё, вроде бы, правильно, а дышать внутри нечем. Потому заезжала, заглядывала — а потом с огромной радостью выбегала наружу, чтобы остатки дел переделать пусть с теми же родичами, да вне слишком тесных стен. Муж Анны не раз говорил, что она перевалила вину людей на ни в чём не повинное строение, на что волшебница только фыркала — и всё равно предпочитала переночевать у знакомых, но не в гостевых комнатах коллегии.

На сей раз всё оказалось куда веселей и интересней, чем обычно. Началось прямо от подъезда: не то, чтобы прежде её встречали неласково, но разницу между «почтенной гражданкой» и всадническим, в большинстве, обществом коллегии понять давали. Негласно намекали, что сама виновата. Мол, нашла бы себе мужа главней себя да не играла бы в главу семейства — так и была бы, не хуже прочих, при золотой печаточке. В общем, продолжали обычную скучную игру в «будь как все», в которой давно не надеялись выиграть. Зато сейчас она, непохожая, очень-очень понадобилась.

При приближении колесницы длинноподолый народец попрятался — исключая школу. В узком портике под синими деревянными колоннами, болтала пара девчушек, хотя как-то невесело. На миг колыхнулась прежняя обида: её-то выперли, а теперь, выходит, опять девиц на учёбу набрали? Колыхнулась и утихла. На кого сердиться? На Немайн, которая пришла только сейчас? Коллегия ведь не сама меняется — приспосабливается к высокой покровительнице.

От входа Анну бросились встречать. Все разом. Самые умные промолчали, но всё равно вышел гвалт.

— Приветствую те…

— Тут такое! Тут…

— Хорошо, что приехала. Нужно…

— У нас сида! Ты же…

Так и завели внутрь. Там и без того была суета. Немногочисленные солидные механики метались по большому залу, натыкались на все четыре угла стола для пиршеств по очереди, ну и друг на друга. Все лампы горят, но окна всё ещё распахнуты, словно в полдень, и мошкара тучами летит на огонь, по стенам и потолку мелькают блёклые тени обречённых существ. Пахнет светильным маслом и горелыми жуками. На полу жирное пятно. Ясно, что пролили, когда в лампы масло доливали, только отчего не подтёрли как следует?

Глава коллегии, который когда-то велел её отцу не мешать женщинам коллегии уговаривать Анну отказаться от пути механика, почему-то устроился здесь же.

— Дед, ты что творишь?

Почерк у главы страшный, и чтобы его разобрать и перенести на пергамент или папирус, нужны помощники. Когда-то эту заботу несли его дети — пока не выросли, не переженились и не приставили к вредному старику уже своих отпрысков.

— Зачем ты стёр доказательство?

— Это не доказательство, а вздор. Теперь я вижу, как надо… Не мешай.

Внук старого механика вздохнул, развёл руками.

— Вот так примерно с тех пор как с Иваном ап Мерфином, батюшкой твоим, поговорил, и сидит. И пишет. Мы за ним не успеваем, а когда просим объяснить непонятное, он тут же стирает табличку и переписывает всё заново. Совсем сида его околдовала. Слушай, ты же в холмовом народе разбираешься? Объясни, что с дедом и как это… лечить. Если лечится.

Анна ещё раз осмотрела картину — и болезни, в общем, не нашла. Глава всегда был таким: не любил объяснять свои решения, от учеников и родичей требовал исключительной исполнительности. Тем, кто жаловался, всегда напоминал: самое трудное и чреватое неприятностями он берет на себя, прочим оставляет ягодки. Насколько эти ягодки терпки, Анна знала по себе, но многие притерпелись — и теперь попросту переживают из-за нового вкуса. На этот раз старик не просто делает крайне нужное, по его мнению, для коллегии дело — он искренне увлечён. Чем? Анна протянула было руку за табличкой, только взять не успела — внук главы перехватил, отвёл в сторону.

— Не надо! Мама глянула — забрала всё, что я переписал нормальными буквами и посадила всех жён да девиц, кого поймала, переносить на папирус. А его не осталось, ну почти, пятый год из Африки новый не привозят. Сделай что-нибудь, а? Только сама под холмовое колдовство не угоди.

Анна улыбнулась. Забыли бывшие друиды старинную науку, обозвали язычеством и мракобесием — и стали суеверны, хуже чем жители рыбацких деревушек, а море, оно слишком могучее и живое, чтобы люди не пытались угадать приметы его настроения. Механики же видят весь мир примерно как моряки океан: живым, могучим и слишком сложным, чтобы быть предсказуемым иначе, чем в мелочах.