Над настилом поднят крепкий двойной навес, без него никак. Стоит ударить по стволу, сверху сыплется целый дождь из листьев, а они у железного дерева острые, хоть брейся. Один из бригады на спор попробовал и с того дня ходит с половиной бороды, на остальное смелости не хватило. Вон он, кстати, катит по соседним мосткам тачку, левая щека голая, правая заросшая.

— Полбороды, вторую половину когда добреешь? — окликнули его с поляны.

— Когда ты первую отрастишь, — огрызнулся тот, не оборачиваясь, и безусый шутник притих.

К поваленному стволу тем временем спускался мужик в шипоступах. Это широкие плетеные снегоступы с коваными полосами по подошве, снега они не видели ни разу, потому и название у них по делу. Корни злючие, наступишь на шип, и ногу раздует до колена, а так вся дрянь достается железу. Шагать в такой обуви выходит только враскоряку, и кое-кто до того привык, что однажды дотопал в ней до деревни, а жена не пустила его на порог, ей полы дороже.

Петля затянулась на комле, мужик махнул рукой, и на поляне налегли. Веревок вокруг целая паутина, новички первую неделю в основном распутываются, зато порядок простой, зацепили, и дальше ствол тащит к выходу дюжина крепких спин. Колючки скребут по коре, только она им не по зубам.

Рубку ведут по кругу, пеньки шипами не обрастают и через пару недель дают свежий серебристый прут, так что к вырубленной просеке бригада потом возвращается за урожаем.

На поляне добычу ждут, и с разделкой там справляются сами, Дагна выковала для бригады топоры из особо прочной стали, ветки и тонкий прут под таким отлетают с одного удара. Нарубленное ровняют по длине, очищенные стволы закатывают по жердям в телеги, и те к полудню заметно оседают в земле.

Тут же двое мужиков вяжут прут и спорят, сколько класть в одну ношу, первый требует по полсотни, второй клянется, что после сорока спина перестает с ним разговаривать, и раз Тобас слышит это каждый день, победителя не будет.

Дед-извозчик с утра дремлет в тени под колесами и просыпается строго к обеду, похлебку он чует сквозь любой сон.

— Тобас, ты бы это… Иди уже приляг, а? — крикнул с соседних мостков пожилой мужик и даже тачку остановил ради такого разговора. — С самого утра машешь тут.

— Да, так и сдохнуть недолго, — закивал другой, присаживаясь на край настила. — Мы пощипаем прут, нам толстые сейчас без надобности же.

— Это я только разогревался, — Тобас подмигнул обоим и поднял топор.

Лезвие вспыхнуло снова, и соседний ствол рухнул следом, этот даже постоять не успел.

— Тяни, мужики! — заорали с поляны, и поваленное дерево поползло прочь из рощи.

На полпути оно уперлось в старый пенек и застряло намертво, мужики поднажали, веревка загудела, а ствол ни с места.

— Не идет, зараза!

— Так она и не пойдет, пока ты ее в пенек тянешь, — спокойно заметили с мостков.

До затора советчик в шипоступах дошлепал не спеша и всем весом навалился на подсунутую снизу жердь.

— Вбок прими! Пошла, пошла!

Ствол нехотя освободился и двинулся дальше, а спаситель заковылял обратно с таким гордым видом, что ему простили даже походку.

Работа продолжилась, взмах за взмахом Тобас ронял деревья, и так до самого обеда без единой передышки.

Когда от костра наконец позвали есть, он вышел по мосткам из рощи и сел на бревно, а кашевар молча налил ему двойную порцию, кто больше всех рубит, тот больше всех и ест, с этим в бригаде не спорят.

— А мне добавки? — сунулся следом кто-то из вязальщиков и подставил миску.

— А ты сруби сперва хоть одно, — кашевар погрозил ему черпаком. — Потом приходи, поговорим.

— Двадцать штук до обеда, — уважительно протянул старший по вязке, присаживаясь рядом. — Я на пальцах считал, после десятого пришлось разуваться.

— Я в его годы так только ложкой махал, — крякнул седой работяга напротив и в доказательство показал, как именно.

— Ты и сейчас ею лучше машешь, чем топором, — поддел его кашевар.

— А с ним аккуратнее надо, — седой бережно погладил обух. — Дагна как выдавала, так и предупредила, зазубришь, мол, второй раз не приходи. Я его теперь под подушку кладу.

— От жены, что ли?

— От Дагны.

Мимо то и дело проходили мужики, каждый норовил бросить что-нибудь одобрительное и хлопнуть по плечу, которое к концу похлебки уже начинает ныть.

Тобас сидел и улыбался, ощущая, как стремительно Основа наполняет тело, а ведь после такого утра ей положено восстанавливаться до вечера, причем завтрашнего. Остальные рассиживаться не стали, доели и сразу разошлись по местам, и работают все без продыху, будто заразились его рвением. Только никакое это не «будто», его Основа и правда растекается по поляне, подстегивает каждого, и все выкладываются на полную, от первого удара и до последнего узла на вязанке.