Хорг продолжил песочить работяг, а я немного выдохнул и посеменил дальше за Коршем.

— И вообще, дорого одежда-то обошлась? — любопытство снова проснулось.

— Очень, — нахмурился он. — Зима надвигается, шкуры раньше в основном с севера поставлялись, а сейчас, сам понимаешь, проблемы с этим, — Корш тяжело вздохнул, и печалили его явно не шкуры, а смета.

— А на всех беженцев так закупиться выйдет? — Вопрос, понятно, риторический, если на один отряд ушло «очень», то на деревню уйдет казна лорда вместе с самим лордом. И ведь я про это уже думал, еще когда ткань приехала обозом. Глядел тогда на народ и отмечал, что добрая половина носит ровно то, в чем сюда добралась, и с таким гардеробом до весны дотянут не все. Подумал и отложил, а вот зима откладывать не стала.

— Кому-то придется сидеть дома, — развел руками Корш.

— А что если… — прищурился я. — Есть идея, как наделать много дешевой и теплой одежды. Нам ведь, по идее, без этого никак, да?

— Поподробнее. Что нужно? — Из наплечной сумки появились дощечка с угольком, и начальник приготовился записывать прямо на ходу.

— Да всё есть так-то. Ватники сшить, — я загнул палец, материалов на такое у нас хоть отбавляй. — Два слоя ткани, между ними теплая набивка, можно свалять из рогоза и, скажем, каких-нибудь волокон, чтоб не комкалось сразу. Простегать, и вот тебе бушлат, хоть глубокой зимой стой на улице всю ночь, не замерзнешь.

— А ткань…

— На складе лежит, — махнул я рукой. — Остальное так добудем.

Шар, конечно, жалко, но этой ткани, похоже, суждено греть не воздух, а людей.

— Хорошо. На мне подготовка к походу, об этом можешь даже не задумываться. А ты займись, потом продиктуешь, что делать, составим задание для работяг.

— Вот прямо сейчас и займусь! — обрадовался я. Придумывать что-то новое на самом деле куда интереснее, чем рутинная работа. Хотя и без рутины никуда…

— Не прямо сейчас, — помотал головой Корш и остановился, мы как раз дошли до горна. — Сначала загрузить надо, посмотри, чтобы без ошибок. Ну и занимайся, да. А я пока тоже займусь…

Он развернулся и пошел куда-то в сторону деревни, видимо, принимать заливку многоэтажки или что-то еще делать. Ну а я что… Правда ведь, горн готов, надо жечь шамот.

Пластины так и лежат под навесом, и первым делом я пошел щупать их, а не горн. С сырой глиной в обжиге шутки плохи, знаем, проходили. Проверка тут дедовская, берешь пластину и прикладываешь к щеке, сырая холодит, сколько бы ни грелась на солнце, а сухая на ощупь не холоднее воздуха вокруг.

Моя не холодила и на щелчок ногтем отозвалась звонко, сырец так не умеет, он глухо тукает в ответ. Для очистки совести накрыл ее ладонью и пустил каплю Основы, та разбежалась по всей толще свободно и нигде не увязла, только под оттиском тускло мигнул накопитель. Выходит, не зря Сурик старался, трещин на пробу не попалось ни одной.

— Сухие, — доложил Сурик раньше, чем я успел открыть рот. — Я каждую смотрел, по два раза.

— Каждую? Их же тут несколько сотен.

— Триста сорок две, — поправил он и мрачно покосился на работягу у тачки. — Было на одну больше, только ее уронили.

Работяга сделал вид, что страшно занят колесом, и я решил не уточнять, какое наказание у нас нынче полагается за убийство пластины.

Горн ждал с раскрытым боком, одну стенку камеры при кладке нарочно не довели и оставили проем, иначе внутрь ничего толком не уложишь. Пролезть в него можно только согнувшись, а работать внутри и вовсе приходится на корточках, потому бригада без долгих споров выбрала самого мелкого, тощего мужичка с оттопыренными ушами, и тот полез в камеру с таким лицом, словно его туда сажают за долги.

Сперва он под моим присмотром рассыпал внизу тонкий слой песка, без него пластины прикипят к кирпичу, а на песке смогут чуть подвинуться, когда глина начнет садиться от жара. Прогары, через которые из топки поднимается огонь, я велел обходить и ничем не перекрывать, иначе полкамеры останется сырой, а вторая половина сгорит.

Дальше от навеса до горна выстроилась цепочка, и пластины поплыли из рук в руки. Несли их бережно, прижимая к животу, и дело тут не в сознательности, просто Сурик встал посередине и провожал взглядом каждую.

— Ставь на ребро, с наклоном самую малость, — командовал я в проем. — Между соседними зазор в палец, не меньше. Жар должен обойти каждую со всех сторон, а если прижмешь их друг к дружке, они спекутся, и завтра мы достанем отсюда один большой слоеный пирог.

— А зазор чем держать? — гулко донеслось изнутри. — Они же валятся!

— Осколки тебе сейчас подадут.

Осколков у нас хватает, битый обожженный кирпич копится у мельниц и вот дождался своего нецелевого применения. По два обломка на стык, один внизу, другой ближе к верху, щепкой было бы проще, но она выгорит в первый же час, и весь ряд сложится.

До следующей хитрости, правда, додумались не сразу, а после того, как мир привычно напомнил, кто тут главный. Мужичок надышался песчаной пыли и чихнул, да так душевно, что задел локтем крайнюю пластину, и ряд лег весь как домино, с сухим костяным перестуком. Цепочка замерла, а Сурик издал слабый звук и схватился за ближайший столб навеса.

— Живой? — окликнул я проем.

— Я-то живой, — виновато отозвались оттуда. — А вот трем штукам досталось.

Три пластины треснули пополам, еще у пары откололись углы. Беда небольшая, им всем завтра так и так дорога под молоток, калеки просто встанут в дальний угол и обожгутся вместе с остальными, но объяснять это Сурику я не рискнул, он уже принимал обломки на руки и бормотал над ними что-то утешительное. Зато теперь после каждого десятка встает упорный кирпич на ребро и держит пачку с торца, так подпирают книги на полке, чтобы не разъезжались. Приняли новшество без возражений, а укладчик с той минуты чихал исключительно в рукав, отвернувшись к стенке.