Шрифт:
Более того, круги неуязвимы, пока охранники живы, даже если сами защитники не знают о существовании этих штук. Ещё раз мне важно знать, не было ли в прошлом стабильных гнёзд изменённых.
— Нет, — всё так же задумчиво говорил, отец Теофил. — Никогда, либо мы про них не знали. А вот на тему круга. Тут такое дело он объединяет в себе самые разные элементы. Причём связанный с магией изменений только один, но он встречается и в других областях. Вот этот, — иеромонах указал на странную загогулину, похожую на перечёркнутую спираль. — Его читают символом плодородия. Правда, в последнее время его не используют.
— А чего тогда эта штука фиолетовым светится? — удивился я. — Хотя векселя вон такого же цвета.
— В смысле светится?
— Ну, я колдунства вижу, как знаки, на вещах нарисованные, они бывают разных цветов. Вот эти круги фиолетовые, — ткнул я в рисунок. — Скажите, а их могли создать те, кто не был изменёнными.
— Не так, — вздохнул отец Теофил. — Изменённые никак не могли их создать. Для этого надо иметь весьма специфический дар, а таких среди изменённых почти, что и не бывает.
— За всю историю известен только один одарённый пожелавший якшаться с демонами, — протянул отец Теофил.
— И как же его звали?
— Мне казалось, он известен всем — удивился иеромонах, — Тадеуш Твардовский из Кракова….
Что тут скажешь — вопросов больше не имею…
— Аритсарх Генадьевич, прошу любить и жаловать, — представил гостя Прохор Фёдорович.
Передо мной сидел монументальный старец иначе не назовёшь, белые волосы, и борода его были аккуратно пострижены. Пронзительные голубые глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Лицо покрывали морщины, но совсем не такие глубокие, как у патриарха рода Мышкиных.
— Здрав буде, боярин, — пожал я протянутую руку. — Репей — душегуб, можно не любить и жаловать, тоже не к чему.
— Тут можно поспорить, — неожиданно глубоким голосом произнёс старец. — И что же ты хотел узнать, душегуб.
— Я бы хотел поговорить с вами о роде Твардовских и их исследованиях, — начал я. — Конкретно меня интересует алхимическая фабрика в Куйволе, дома в Белоострове и Тириоки, здание в двадцати шести верстах к северу отсюда и, конечно, же их недвижимость в Гельсинфорсе.
— Я очень давно, больше века ждал этого визита. Думал, не дождусь… — старец поудобнее устроился в жёстком кресле. — Несколько удивлён, что спрашивает человек с вашей репутацией… — повисла пауза. — Впрочем, это не моё дело. Итак, начать, наверное, стоит с того, что вы уже выяснили, чтобы не повторять пустые для вас вещи.
— Если коротко: род Твардовских использовал имевшиеся в их распоряжении средства для сбора артефактов в пустошах. Найденные вещи они подвергали самому подробному изучению. Их интересовали и другие древности. Вроде вот таких книг, — я вытащил из пространственного кармана книгу на странном языке. — Исследования, сколько можно судить по руинам, увели их весьма далеко от традиционной магии.
— Однако… Разрешите, — старец протянул руку. Я передал ему томик, под цепким взглядом Прохора Фёдоровича. Аристарх Геннадьевич минут пять крутил книгу в руках. — Более чем впечатляет. Думал, никогда больше их не увижу. Как вы их достали?
— Руками, — ответил я.
Аристрах Геннадиевич долго рассматривал книгу. Потом открыл и, глядя на страницы, заговорил:
— В мире же мельчайших частиц неопределённость является абсолютной. Однако, количество состояний, в которых могут пребывать сии частицы конечно, как, конечно, и количество способов которыми они меняют эти состояния. Следовательно, предопределённость всё же существует. Именно из этих предопределённостей, ограничивающих абсолютную запутанность, и складывается воля проведения, — прочитал Аритсарх Генадьевич. — И такого вот словоблудия здесь море.
— А что за язык? — опередил меня Прохор Фёдорович.
— Я узнал его от старшего из здешней ветви Твардовских — Казимира. Это собственно не язык, а тайнопись, — задумчиво протянул старец. — Правда многие утверждали, что она основана на каком-то древнем языке. Книги эти нашли в сундуке, болтавшемся по воле волн, Бог знает сколько.
Впрочем, давайте-ка, я начну сначала. Я познакомился с первым из здешней ветви Казимиром, лет, наверное, двести назад. Я тогда был совсем ещё молод мне и семидесяти ещё не стукнуло. Да-да, я обладаю выдающимся даром долголетия. Так вот тогда я стал их законником. Казимир был правнуком печально известного Тадеуша Твардовского и, как и все в его роде, жаждал тайных знаний.
Впрочем, он не переходил черты. Те годы были зарёй артефакторики и немалую роль в её развитии играл возросший поток хабара. Сталкерство тогда бешено развивалось благодаря тому, что зелье восстановления сильно подешевело.
Люди смогли углубляться в великую пустошь на многие версты. Тогда поток самых необыкновенных диковин из неё был огромен. Казимир создал крупнейшую артель в этих местах, да и вообще, наверное. Он так обогатился, что смог построить собственную алхимическую фабрику. Даже выделил деньги брату, и тот создал свою хлебную империю. Это был расцвет их рода.