Шрифт:
Там было тепло и как будто лопнул спелый фрукт, сочащийся сладостью, но это не имело к нему никакого отношения.
Он сказал:
— Да, это ты.
— Ты чувствуешь что-то похожее? — спросила она.
— Это не я, — сказал он. Его теплые влажные пальцы лежали на ее ляжке, как будто на колонне в тени.
— Ты так близко ко мне, — сказал он и когда она пошевелила ногой, почувствовал, как она почти незаметно двигается, теплая, к его указательному пальцу. — Не жди от меня ничего, — сказал он. — Я посидел и вспомнил: все те, кого нет, значат очень много. Садись, — нетерпеливо сказал он. — Рядом со мной хватит места. Здесь довольно удобно. — Он вытащил руку из-под ее юбки и сидел, держа ее на весу, не зная, куда ее деть.
Она села, не ответив, и, чтобы поместиться, наполовину повернулась к нему спиной. Он оперся рукой за смотанный канат, на котором сидел; шершавый на ощупь, серый, полный соленой влаги.
— Из Польши я приехал через Швецию, — сказал он. — В гавани Стокгольма тоже огни вокруг воды, как здесь, хотя и намного меньше. Я не видел огней над водой с того дня.
— То одно, то другое, — сказала она. — Лишь бы уйти от меня.
— Forget it, — сказал он. — Forget it, forget it. Всегда есть что-то, что надо забыть.
— Ты такой издерганный, Тони.
— Я такой, какой есть. Говорю как есть. Я говорю все, как есть. Теперь я с тобой разговариваю. Раньше я этого избегал.
— А недавно. Тогда ты тоже говорил, но это звучало иначе.
— Кэтрин, — сказал он. — Я не знаю, где я. Вот о чем я говорю. Я хочу встретиться с тобой снова, когда будет по-другому.
— Дай мне сигарету, — сказала она.
Огонь осветил ее лоб и уголки глаз, когда она смотрела вниз на сигарету, но рот был закрыт рукой.
Потом бумажная спичка лежала и тлела на палубе, в темноте, которую оставила после себя. И в этой темноте он сказал:
— Нет никого, с кем бы я был так близок, как с тобой; с того момента, как товарищи приказали мне уехать. Теперь я опять это знаю.
— Да, это хорошо, — ответила она. — Теперь мы знаем. — Сигарета разгорелась, и она продолжила: — Я думаю, в Америке будет здорово. А ты?
— Я не знаю.
— Я пойду покупать одежду, — сказала она тоном, от которого он закрылся. — В «Сакс» на Пятой авеню и в «Джей Торп», и к Рассеку. Я читала, я знаю места. Потом пойду в ночной клуб, слушать Фэтса Уоллера [132] и Коулмена Хокинса [133] , в первый же вечер в Нью-Йорке. А ты, куда ты собираешься?
132
Джазовый пианист и композитор.
133
Джазовый саксофонист.
— Я совсем не знаю.
Ее наполовину выкуренная сигарета описала нетерпеливую светящуюся дугу через релинг, и в тишине они услышали, как она зашипела о воду.
— That’s the end of it [134] , — сказала она. — Ты себе не представляешь, как я тебя разочарую, — добавила она и рассмеялась.
— Я чувствую, что очень далеко, — ответил он, ее теплое плечо касалось его в темноте.
— Это неправильное слово, — сказала она. — Ты близко, и в каком-то смысле оскорбителен. И все-таки я не воспринимаю это так. Тони, я не могу сделать, чтобы ты перестал мне нравиться, и теперь мне жаль тебя.
134
Вот и всё (англ.).
Молчание и тишина вокруг него спрессовались в прозрачный кокон, отражавший ее усилия, и он ждал, что снаружи произойдет что-нибудь, что его разорвет. Он сказал:
— Я не могу ответить тебе ничего, чего бы ты уже не поняла. Ты намного лучше меня знаешь, как у меня обстоят дела.
— All right. Я знаю намного лучше.
Потом они сидели молча и ждали, чтобы вернулось то, что ушло, может быть, не так и далеко, но она не могла найти слов, чтобы снова это выманить.
Через какое-то время позади них на трапе послышались шаги, но уже другие, тяжелая поступь.
Перед ними возник Банана Джо, фигура его вырисовывалась на фоне света огней гавани.
— А вот и дети, — сказал он, и огонек его сигары казался большим в тени лица.
Кэтрин втянула воздух, прежде чем ответить.
— Здесь не просто какие-то там дети, — сказала она. — Здесь Адам и Ева, displaced by the archangel [135] , Михаил или как там его.
Боровский слушал ее быстрые ответы и не узнавал ее голоса.
— Это был не Михаил, а два херувима самого низшего звена с пылающими мечами, — ответил Банана. — Пустите меня на катушку, — сказал он и сел. — Потом еще побудете одни. Говорят, в задачи Михаила входит особая защита моего народа. Очевидно, последние лет десять он был в отпуске. В Польше его видели, например?
135
Перемещенные (депортированные) архангелом (англ.).
— В последнее время нет, — ответил Боровский, слушая быстро текущие слова.
— Какого доверия к архангелам ни питай, не поможет, — сказал Банана.
— Надежда сама по себе не особо много дает, — сказал Боровский. — Дома, в Польше, у нас ее весной [136] имелось в избытке, потом произошла инфляция.
Банана внезапно рассмеялся и процитировал:
— Горе тем, которые идут в Египет за помощью, надеются на коней [137] . Если заменить Египет на Британскую империю, а лошадей на кавалерию, очень подходит к Польше. Кавалерия свое отслужила, и Англии больше не за что держаться. Удивительно, что старикан и в наше время на что-то годится.
136
Боровский, очевидно, имеет в виду начавшееся в апреле восстание в Варшавском гетто.
137
Ис 31:1.