Шрифт:
— Это авангард, — сказал Банана. — Коммандос.
Канадские офицеры в ту же минуту исчезли. Затем они вновь появились вместе с капитаном Донованом и дамой в черном пальто. Она была бледна, но узкие губы ярко алели.
Перед тем как спуститься по трапу, она подняла голову на пассажиров у релинга и скользнула взглядом по их лицам.
— Это еще кто? — спросил молодой англичанин.
— Одна из пассажирок. Та, которая почти не показывалась. Она важная особа и ее отвезут на берег отдельно.
— Это уже черт меня дери как несправедливо, — сказал Техас.
— Никогда не знаешь, — заметил Банана. — Может быть, и справедливо.
— Мне она кажется противной, — сказала Кэтрин.
— Она оказалась в затруднительном положении, — ответил Банана. — Мне она тоже не кажется располагающей.
Шлюпка отчалила, и гулко, как простуженная грудная клетка, замычал мотор; потом они увидели, как рулевой потянул на себя рычаг и шлюпка, стуча, заскользила прочь, на несколько узлов быстрее «Барамы».
Банана Джо вынул из жилетного кармана часы и, размышляя, держал их в руке — тонкая золотая цепочка плавно изгибалась от угла большого пальца к пуговице на жилете.
— Примерно через полтора часа мы должны быть в порту, — сказал он. — Это мой одиннадцатый рейс через Атлантику.
— Мой — первый, — сказал Боровский.
— А мой последний, черт меня дери, — сказал Техас.
— Если бы я мог сказать то же, — сказал долговязый британский офицер. — Я бы с удовольствием оказался в этой шлюпке.
— И я, — сказал Техас.
Шлюпка прыгала перед «Барамой» и становилась все меньше. Теперь впереди была не морская зыбь, а короткие и высокие барашки со стороны суши, наискосок врезавшиеся в рябь и насекавшие ее на запутанные параллелограммы ритмично плещущего и вытянутого, размашистого движения.
Тупым вырезом в береговой линии показался проход в гавань; внезапно телеграф «Барамы» затрещал; и вибрации из машинного отделения начали неспешно пульсировать, так что звук волн, шумевших у бортов судна, стал отчетливей. Внутри у берега лежал широкий пояс воды, казавшийся издалека совершенно гладким.
Надежные прочные склоны защищали гавань Галифакса, а ее естественный бассейн протянулся на десять километров вглубь суши. «Бараме» и шести другим судам, отделившимся от шеренги, она открылась глубоким мирным лоном, безопасным и по-вечернему тихим.
Противолодочную сеть они миновали в сумерках; и тихим ходом, с поплескивающим у правого борта насосом, проскользнули по негромко шумящей у носа гладкой воде через пролив слева от острова МакНаб в огромную тишину гавани. На склонах с южной стороны стопками хранились летние облака, а на востоке небо начинало окрашиваться лежащей над землей синевой.
Когда они прошли немного вглубь, острова и пляжи за ними соединились, скользнув, как кулисы при смене декораций, так что проход в гавань исчез из вида. «Барама» шла впереди, и когда загремела якорная цепь, вокруг на набережных зажглись невероятно яркие многочисленные огни. В сумерках они лежали мерцающим на серо-голубом бархате и исчезающим вдалеке ожерельем длиной во многие мили, и для большинства пассажиров «Барамы», проживших четыре года в затемненных городах, светились мирной роскошью, которая жгла изнутри и першила в горле так, что ее приходилось сглатывать. Они добрались до нетронутого континента.
Во время позднего ужина через иллюминаторы им был виден зеленый, как свет газовых ламп, светящийся на чернеющем фоне контур. Пол столовой был неподвижен и ровен; скованные шаги по нему казались чем-то непривычным. Почти все пассажиры оставили спасательные жилеты в каютах. Капитан Донован сказал небольшую речь и не упрекал их.
Когда они поднялись в салон, ясно и отчетливо слышался джаз канадской радиостанции, из репродуктора их обнимала мускулистая, технически выверенная американская сексуальная сентиментальность, напоминавшая Дюка Эллингтона. Впервые через выходящие на прогулочную палубу окна лился свет, расчерчивая в клетку коричневые сумерки под закрепленными на крыше палубы в стальных капсулах лампами. Вода насоса плескала у правого борта. Повсюду на палубе было безветренно, гавань окружали горы.
Боровский прошел дальше, мимо кают и салона; и окна света мелькали на его одежде, как кадры кинопленки. Он спустился по трапу на грузовую палубу, прошел по ее грохочущим, прогибащимся люкам, поднялся на бак [128] и немного постоял в скошенном остром углу релинга, глядя на воду, такую тихую и гладкую, что от одной капли далеко пошли бы широкие круги. Над всей гаванью стояла тихая умиротворенность, и он почувствовал, что не знает, как нужно вести себя в ней, среди стольких людей, которые не были врагами и не были соратниками, а были чем-то иным.
128
Надстройка в носовой части верхней палубы.