Шрифт:
— Так нормально? — спрашиваю я.
Она слегка кивает.
— Да.
Следующие несколько минут я сосредоточен на ее лодыжке, а не на том, насколько близко ее нога к тому, чему сейчас совершенно не место. Как я и предполагал, ничего серьезного.
— Все в порядке, — говорю я. — Сегодня вечером приложи лед и пару дней отдохни, но я почти уверен, что это не доставит проблем.
Она с облегчением выдыхает.
— Спасибо. Я думала, мне придется начинать все сначала.
— В этом нет необходимости.
Я осторожно опускаю ее ногу на мягкий ковер под журнальным столиком и встаю.
— Это был просто испуг. В следующий раз уделяй больше времени разминке. Завтра в клинике я дам тебе несколько упражнений.
Ее искренняя, светлая улыбка заставляет мое сердце подпрыгнуть. Эта девочка.
Мне нужно убираться отсюда к черту.
Но как раз в тот момент, когда кажется, что внутри меня уже невозможно умереть сильнее, она встает следом и обнимает меня за талию.
Обнимает.
Она меня обнимает.
Мэдди обнимает меня.
— Спасибо, — говорит она, приглушенно уткнувшись в мое худи. — Спасибо, что пришел и позаботился обо мне. Ты не был обязан.
Мои предательские руки сами собой обвивают ее хрупкую фигуру, прижимая к себе. Правильно — вот как это ощущается. Правильно — держать ее так, в безопасности, у себя на груди. И я это ненавижу.
Я ненавижу, что не ненавижу этого.
— Не за что, — бормочу я, не вполне уверенный, что она меня вообще слышит.
Но когда она крепче сжимает меня, я понимаю, что слышит.
И только сейчас до меня доходит пугающая истина: Мэдди Стивенс, моя двадцатиоднолетняя пациентка, держит меня за ниточки — обмотанную вокруг своего мизинца.
Глава 16
Джеймс
Целую неделю я изо всех сил стараюсь игнорировать Мэдди.
На следующий день после ее происшествия в балетной студии я даю ей список безопасных упражнений и еще раз осматриваю лодыжку, но все выглядит нормально.
Я рад, что она мне позвонила, но мне не следовало предлагать проводить ее до квартиры, видеть ее пространство, и уж точно не следовало обнимать ее в ответ. Потому что спустя неделю я все еще чувствую эти руки — на своем теле, вокруг своего холодного сердца, — и не могу этого вынести.
Но сегодня все закончится.
Как всегда, она — мой первый пациент. Я приезжаю в клинику на десять минут раньше обычного, не в силах провести дома ни секунды дольше. Чуть больше чем через час мне больше никогда не придется ее видеть.
Это наш последний сеанс.
Я могу попросить кого-то из коллег вести ее осмотры, а если уж придется делать это самому, то пройдет как минимум месяц. Месяц, за который она займется чем-то другим, а я изо всех сил постараюсь выбросить ее из головы.
Может, потому что сегодня я вижу ее в последний раз, но, когда я проснулся в пять утра, мой мозг решил, что с него хватит притворства и попыток скрыть то, что я уже давно знаю: меня к ней тянет.
Мне не следует, и это одновременно кажется правильным и неправильным, но отрицать правду больше нет смысла.
Мэдди зажигает во мне что-то — странное чувство, которого, кажется, я никогда раньше не испытывал. У меня были девушки — признаю, правда, не в последнее время, — и я до сих пор отчетливо помню, что чувствовал рядом с ними.
Это было не так.
Я не борюсь с тем видом влечения, который заставляет меня уложить ее на свой рабочий стол, раздвинуть эти красивые ноги и наброситься на нее без раздумий. Но именно поэтому все так запутанно.
С ней… это что-то другое.
Я наконец понял, что именно, когда вынес ее на руках из студии, а она сказала парню за стойкой ресепшена, что рядом со мной она в безопасности. Это был не первый раз, когда я почувствовал эти чертовы мурашки. Нет. Я чувствовал их, когда она расплакалась у меня в кабинете после того, как я сказал, что ей нельзя сразу возвращаться в профессиональный балет; когда мне казалось, что я умру, если не дождусь конца ее смены, чтобы отвезти ее домой; когда я отогнал того типа с парковки, до смерти перепугавшись, что он может что-то сделать или сказать Мэдди.
Мне слишком много времени понадобилось, чтобы понять: то, что я к ней чувствую, — это сильное, глубинное чувство восхищения и желания защитить.
Потому что я вижу в ней себя.
Потому что тьма в моем сердце узнает ее.
Мне было девятнадцать, когда травма ноги поставила крест на моей карьере в НФЛ еще до того, как она началась.
До конца жизни я буду жалеть, что не выложился на том матче в колледже на все сто. Многие уверяли, что это был несчастный случай — соперник ударил слишком жестко — и что я ничего не мог предотвратить, но это уже не имело значения.