Шрифт:
Может, это была ошибка. Очень на нее похоже.
Но нет — я потратила на этот зал деньги, заработанные в субботнюю смену, и выжму из этого максимум. Даже если не выдержу весь час, я хотя бы уйду сегодня домой с мыслью, что попыталась.
Завтра я увижу Джеймса и скажу ему, что сделала все, что могла, и не струсила. Я не понимаю, почему его мнение становится для меня все важнее, чем больше времени мы проводим рядом, но меня это не беспокоит. Он хочет, чтобы мне стало лучше, и я не могу сказать, что сама этого не хочу.
Я выхожу в центр зала, ставлю сумку на пол, сажусь и достаю портативную колонку. Я так давно ею не пользовалась, что утром потратила добрых полчаса, чтобы ее найти.
Подключив телефон к колонке, я пролистываю балетный плейлист, наугад выбираю композицию и поднимаюсь на ноги.
Мое отражение смотрит на меня из зеркала, и я не понимаю, что вижу.
Аккуратный пучок, розовые колготки, черный купальник, черная юбка, розовые балетки. Так я выглядела почти каждый день в колледже — образ, к которому я привыкла так же, как к виду себя в пижаме. И все же женщину передо мной я едва узнаю.
Потому что под этой собранной оболочкой — сломленный дух.
Девочка, которая почему-то и по какой-то причине считает, что ей всегда мало.
Недостаточно хороша, чтобы удержать любовь и внимание родителей. Недостаточно хороша, чтобы попасть в балет Норкестла. Недостаточно хороша, чтобы провести простую детскую балетную комбинацию без нервного срыва.
Я вдыхаю. Выдыхаю.
— Сосредоточься, Мэдди.
Я пытаюсь. Ради себя — пытаюсь.
Воспоминания о дне, когда я повредила лодыжку, заполняют голову, но шаги не сбиваются. Я двигаюсь медленно, осторожно, постоянно прислушиваясь к телу.
Я могу это сделать. Я рождена, чтобы танцевать. При других обстоятельствах, возможно, но моя судьба всегда была — носить эти туфли и двигаться в ритме этой музыки. Я знаю это где-то очень глубоко внутри.
Осознание того, что именно здесь мне и место после всей боли и ненависти к себе, — странное чувство. Горько-сладкое.
Разве не этого я хотела? Снова надеть балетки и танцевать. Возвращение туда, где я в своей стихии, наконец снимает часть груза с плеч, и я ускоряюсь — пока не заставляю себя снова замедлиться.
Я не допущу ту же ошибку дважды.
Пианино задевает струны моего сердца, вибрации музыки становятся частью меня. Медленно тот внутренний огонек, который я всегда чувствовала на танцполе, разгорается вновь. В этот момент не важно, что я пропустила прослушивание и что еще несколько месяцев не смогу вернуться в профессиональный балет.
Потому что это — я. Это — моя жизнь. Танец. В любой форме, в какой только возможно. Всегда.
Еще мгновение и я легкая, как перо, сосредоточенная на ощущении ступней, касающихся пола. Композиция заканчивается, начинается новая, такая же трогательная и красивая.
А потом — нога подламывается.
И я падаю.
Я слышу собственный крик. Что именно — не помню.
Я осознаю лишь слезы в глазах и пульсирующую боль в моей больной лодыжке — не такую сильную, как в первый раз, но все равно пугающую.
Со слезами, застилающими зрение, я ползу, пока не добираюсь до сумки, и выключаю колонку. Если я услышу эту музыку еще хоть секунду, то сойду с ума.
Тяжело дыша, я хватаю телефон и разблокирую его.
И что теперь?
Я могла бы позвонить Бет. Или Кайлу. Или любому из друзей, кто живет или работает неподалеку, и я знаю, они придут помочь.
Но сейчас мне нужен только один человек. Есть только один человек, которого я хочу.
Я игнорирую все тревожные сигналы в голове, кричащие, что это крайне неуместно, что я перехожу слишком много границ, что он не ответит.
Я посылаю их к черту, нахожу в контактах его рабочий номер — с того раза, когда он звонил проверить, как я после панической атаки, — и нажимаю «Позвонить».
Он же говорил, что я могу позвонить, если он понадобится. Разве нет?
Проходит секунда. Вторая.
— Кто это?
Горло сухое, как наждачная бумага, и мне больно даже открыть рот. Я слизываю слезы, катящиеся по лицу, но это не помогает.
— Д-Джеймс.
Не доктор Симмонс. Сейчас мне нужен Джеймс.
— Мэдди, что случилось?
Я слышу какое-то движение на фоне.
— Ты ранена? Где ты?
Сквозь панику, застилающую голову, мне удается выговорить, где я нахожусь.
— Это лодыжка? — спрашивает он, и у меня есть ощущение, что он уже знает ответ.
Я сглатываю.