Обернулся — а невеста смотрит волком, точно не хихикала над его шутками, не ела с одной тарелки, да ночкой известно зачем к нему не пробиралась.

От такого Кейр и «ээээ» сказать не успел, как Давид возвысил голос:

— Говорю, чтобы все знали, и никто не сказал, что не слышал. Я, Давид Флавий Курсор, сын Ллиувеллина Флавия Курсора, римский гражданин и досточтимый всадник, начальник дорог области деметов…

Он на мгновение сделал паузу и тщательно проговорил не на местной, покорёженной, но на классической латыни свою должность и титул: «Praefectus ex officio, Curator viarum civitatis Demetarum», после чего вернулся к обычной речи. Выглядело это сущим заклинанием… хотя и насквозь понятным — кто в Моридуне не знал языка империи? Давид, между тем, продолжал.

— Настоящим провозглашаю, что не по букве закона святого императора Феодосия, но по обычаю сей страны избрал наследницей достояния своего и службы своей дочь мою Эйлет, так, как если бы она родилась мужчиной, со всеми должными правами и обязанностями перед людьми, Защитником сих земель светлейшим сенатором Клотеном Флавием Гулидиеном, и Господом нашим и Спасителем Иисусом Христом.

Уже тише прибавил:

— И да поможет ей Бог.

А потом Кейра оттёрли и выдворили за ворота. Мол, хозяин и новый родич на него всё ещё слишком сердит.

Кейр сперва недоумевал, а потом махнул рукой. Для него-то вышло неплохо, хотя и не как мечталось. Ну так время пройдёт, глядишь, и серебро зазолотится! Светлые надежды требовали выхода, даже деду хотелось похвастаться, но чуйка подсказывала, что от него можно вместо поздравлений и инструкторским дрючком получить — скажем, за вид чрезмерно придурковатый, но притом недостаточно лихой.

Отдуваться пришлось ушастой сиде, как виновнице того, что вышло именно так, а не малость иначе. Правда, сначала запыхался Кейр: перехватить Немайн в городе оказалось непросто. Не обременённая кольчугой маленькая сида развивала такую скорость, что без колесницы не угонишься. То ли природная резвость холмового народа сказывалась, то ли волхование у неё такое. Как за ней поспевала приставленная королём воительница, было непонятно. Острые подвижные уши мелькали везде и нигде, но чаще — на форуме, в торговых рядах. Сида приценивалась ко всему подряд. Особенно её заинтересовал мёд, что был, по её мнению, очень дорог. Африканским купцам не дорог, вывозят бочками! Неужели с холмах разводят много пчёл? Потом она заинтресовалась огнивом сидовской работы, какие иногда находят в шахтах. Хотя она сама сида, своего такого у неё почему-то не было! Камень напоминал лист диковинного растения. Сида зацепилась языками с продавцом, тут её Кейр и перехватил.

— Зверей сейчас нет, — объяснял продавец, — а жаль: в Карфагене их берут задорого. У нас они быстро рассыпаются, а у них, говорят, стоят себе, и ничего. Главное, чтобы под крышей…

Немайн кивала. Согласилась посмотреть ракушки. На шутливое предложение выдать секрет — мол, конечно, не расскажешь, отмахнулась разом рукой и ухом. Напомнила:

— Я делать «золото дураков» не умею.

Вот, значит, как «золото фей» в холмах зовут. Немного обидно, но тем, кто повёлся — поделом!

Когда сида спрятала полезный, но непрочный камушек в кошель, Кейр спросил, к чему была вся ночная история? Он-то с самого начала был не против женитьбы! А свадьбы с Туллой просто жаждал, равно мешая плотские стремления, меркантильные интересы, и симпатию к той, с которой надеялся счастливо провести большую часть жизни. Так что позор Тулле не грозил, да и Кейра будущий тесть никак не убил бы до смерти.

Сида открыла было рот. Закашлялась. Потом скривилась, став неуловимо похожей на деда-легионера. Впору искать взглядом ивовую палку.

— Я не собиралась врать, — сказала. — просто на местном то, что я скажу, получается настолько неточно, что уже неправда. Но ты же из легионерского рода? С латынью у тебя хорошо?

Хорошо-то хорошо, только что он привык обсуждать на языке квиритов? Дела на рынке, амуницию да сбрую, службу — старших родичей, славные подвиги — предков. А тут… никогда бы не подумал, что «честь», «позор», «обычай» — слова, которые переводят друг другом, на местном и на имперском значат совсем разное.

Честь римского гражданина — никак не мера почтения другими — но мера собственного права. Не то, что делают ему — то, что вправе сделать он.

Позор, наоборот, не мера отвержения — но мера неспособности.

Обычай — не неписаный закон, но всего лишь плод сговора меж людьми, как поступать вне действия закона или, преступно, вопреки ему.

И выходило, что досточтимый Давид, начальник дорог, действительно оказался перед тяжким выбором из-за их с Туллой легкомысленности. Человек, занимающий римскую должность, пытается передать её по местному обычаю, поперёк старого закона. Дивед самоуправляется уже две с лишним сотни лет, но нового писаного, римского, закона на смену кодексу Феодосия здесь не приняли. Это понятно: Защитники не императоры. Они могут и должны править, в том числе и сообразуясь с местными обычаями или собственной волей наперекор закону, потому что они власть чрезвычайная, обусловленная варварским вторжением, которое всё никак не закончится, и ради именно что защиты самоуправляющейся провинции им позволено очень многое — тогда и то, что они сочтут полезным именно для защиты провинции.

Увы, каждое действие, идущее вразрез со старым законом, уменьшает честь чрезвычайного военного правителя, понемногу превращает в беззаконного тирана или варварского короля.

Теперь всё зависит от правителя — утвердит он действия Давида — так тому и быть, и досточтимый начальник и его наследница окажутся обязаны Защитнику за дорого стоящее благодеяние.

А может случиться, что светлейший скажет «нет».

— Вот если дорожные служащие выйдут, построятся, стукнут кирками по мостовой и потребуют справедливости и соблюдения римского закона, который суров и нелицеприятен, словно Бог Ветхого Завета, но — продуман и принят римским сенатом и введён настоящим римским императором, владыкой и не павшего тогда Запада, и устоявшего Востока, Феодосием.

Кейр слушал сиду, а перед глазами стоял сердитый лик возлюбленной, которая в одночасье превратилась в просто дочь — из старшей дочери, которая должна была принести в новую семью не только приданое, но и тень чести своего отца, право претендовать на высокую, если не высшую должность в дорожной службе государства — если у мужа хватит силы и сноровки её исполнять хотя бы сносно.

— Приданым её не обделят, — объясняла Немайн, — но и только. Честь, причём много больше, чем Тулле снилось бы, уйдёт младшей, которой и придётся тащить службу на своём горбу, не переваливая на мужа или, тем более, наёмника…