Она замолчала, переводя дыхание.

— Ты думаешь, это всё так просто? Уголовники, воры, преступники… Пойдешь в милицию, их сразу поймают, посадят в тюрьму, а ты будешь жить спокойно?

От волнения кавказский акцент в её речи проявлялся сильней. Построение фраз тоже начинало хромать.

— Преступный мир — это не просто группа уголовников, то есть лиц, объединенных друг с другом определенной деятельностью, — нервно продолжила она. — Это мафия, вторая власть в стране. А кое-где и первая.

Я тут же вспомнил свою поездку в Узбекистан.

— Как, например, у нас в Грузии, — заметила она. — В Кремле, разумеется, этого вроде не замечают. Сняли Мжаванадзе, поставили Шеварнадзе. А фактически ничего не изменилось. У нашей мафии под контролем и милиция, и суды, и производство. У власти с ворами в законе полное взаимопонимание! Альянс. Понимаешь?

— Только причём тут я? — усмехнулся я. — Насколько я знаю, Шалва украл контейнер с образцом биологического оружия и хотел продать его за границу. Произошла утечка. Недаром чекисты там всё потом сожгли.

— Всё это глупости, — заявила она. — В это может поверить только дурак, который Шалву совсем не знает. Он не стал бы сотрудничать ни с кем из органов, ни с нашими, ни с иностранцами. И никогда бы не связался с такими вещами. Он был из старых воров. Из тех, кто не сотрудничал с властью, с органами и уж тем более с иностранной разведкой.

— Ты что, не понимаешь? — Тамара повысила голос. — Резо знал своего брата. Он всю жизнь был рядом с ним! И уж если Шалва связался бы с иностранцами, Резо узнал об этом первым. Во-первых, он считает тебя виновником смерти брата. Во-вторых, думает, что это ты отдал общак чекистам. И горит желанием тебе отомстить. Причем не только тебе. Пострадают твои родные, близкие, друзья. Он не остановится ни перед чем.

Она замолчала. Я нахмурился, взглянул на Вазгена. Наголо стриженный крепыш лет сорока, с рублеными чертами лица, типично кавказского облика, с пронзительно черными глазами. Я обратил внимание на выделяющиеся костяшки на кулаках его рук: мозоли у основания указательного и среднего пальца. Рукопашник, но не боксер.

— Тогда вся Грузия вымрет, как мамонты, — сквозь зубы произнес я, едва сдерживая всплеск ярости. Грозить мне вздумали!

— Поверь, твоим родным это будет уже всё равно, — устало вздохнула Тамара.

— Хорошо, — кивнул я, словно она могла увидеть мой жест. — Что ты предлагаешь?

— Один очень хороший человек тяжело болен, — сообщила она. — Ты вылечишь его, а мы поможем тебе. Наш род, — она повысила голос, — княжеский род, самый древний в Грузии. Самый уважаемый. Я могу говорить от его имени. Мы возьмем тебя под свою защиту. А если этого будет мало, отдадим все свои деньги. Но это вряд ли. Никто не осмелится пойти против наследников прямой ветви рода Багратиони.

— Ого! — невольно восхитился я. — Багратион?

— Багратиони, — поправила она. — Мой старший брат, последний прямой потомок по мужской линии княжеского рода Багратион-Мухранские, в коме, умирает. Помоги нам! Прошу…

Её последние слова потонули в рыданиях. Аура во время разговора желтым не горела. Грузинская «принцесса» не врала.

Во время нашей беседы я успел просканировать её. Зрительные нервы были целы, глазные яблоки с хрусталиками выглядели вполне здоровыми. Только пленка поверх глазного яблока светилась нездоровым странным серым светом. Некромантия? Магия Смерти на живой ткани?

— Предположим, я соглашусь вам помочь, — ответил я. — Только я хотел бы обсудить условия с тобой наедине, без свидетелей.

Валет послушно вскочил. Вазген недовольно хмыкнул, но Тамара подтвердила моё желание:

— Сходите, погуляйте.

— Говори! — потребовала она, когда за ними захлопнулась дверь.

— Сначала я вернул бы тебе зрение, — самоуверенно и, возможно, несколько опрометчиво сказал я. Тамара невесело хмыкнула, скривилась, махнула рукой:

— Вряд ли у тебя это получится. Врачи мне сказали, что у меня омертвение глазных яблок. Мне уже ничего не поможет. Ты помоги моему брату…

— Здесь есть кровать? — спросил я. — Врачи тебя обманули.

— Не стоит беспокоиться, — вздохнула она. — Я уже привыкла жить в темноте.

— Значит, она у тебя не с рождения?

— Четыре года, — ответила она. — Сначала ослепла я, потом вдруг заболел брат. Больше двух лет он лежит в больнице. А неделю назад ему стало совсем плохо. Перевели в реанимацию.

Она снова заплакала.

— Давай попробуем! — настоял я. — Есть, где тебе прилечь? Обещаю, больно не будет.

Она улыбнулась, стирая слезы со щек подушечками пальцев. Да она совсем молодая! Ей уж точно не тридцать! Лет двадцать, а то и меньше. Практически мне ровесница. Тамару старили строгий наряд, черное платье длиной в пол, прическа «конский хвост», ну, и, конечно, слепота.