Сида засмеялась, но тут же провела пальцем по воздуху, будто чертя траекторию:

— Значит, ваши возничие либо сумасшедшие, либо гении. На таком пятачке — она сомкнула ладони, оставив щель, — я верхами в галопе не рискнула бы поворачивать.

— Поэтому, — Кейр хлопнул вожжами, показывая на пристройку, — воткнули «язык» вдоль дороги. Так что теперь колесницы вылетают с арены в пыльном вихре, исчезают за стенами на три удара сердца и возвращаются с противоположной стороны, едва не сталкиваясь с новыми участниками.

Заодно амфитеатр переименовали в ипподром. Теперь лучшие места были на верхних рядах — оттуда, хоть и с поворотом головы, можно было видеть весь путь квадриг от старта до финиша. Там обычно сидели Защитник со свитой, судьи… ну и все, кому хватало терпения занять места с вечера.

Сида, только что вцеплявшаяся в борт мёртвой хваткой, ловко соскочила на мостовую — будто опыт тряски в боевых колесницах вернулся к ней в одно мгновение. Камни под ней недовольно хрустнули. Поблагодарила за беседу, даже поклонилась чуть. Наказала, если что, искать сиду Немайн. От такого имени Кейр омертвел. Одно дело — девчонка из-под холмов, пусть и крещёная. Диковинка, и только. Немайн же — великая воительница, ужас, что пугает боевой песнью насмерть целые армии и даже иных героев. Ещё она, кажется, покровительница речных вод и плодовых деревьев…

Сида, верно, заметила, что одного воина напугала без всякой песни, поспешила уточнить.

— Не ТА САМАЯ.

А толку! Так он и поверил! Вот теперь все сходилось. Цвет лица — как у озёрной девы, волосы… Ольховая кора, да? Так это тоже её дерево! Кто ж это ещё может быть? Конечно, то, что она не ТА САМАЯ — правда. Сиды вообще не в состоянии говорить неправду, зато умалчивать и ходить вокруг мастера. Потому такие слова могут означать как другую сиду с тем же именем, так и эту же — здорово переменившуюся характером. Или, вот, принявшую святое крещение. Про святую Бригиту тоже на проповедях говорят: мол, не та самая. А толку? Сами же себе не верят…

Сида между тем дёрнула ушами — сразу видно: недовольна! Поправила на плече лямки мешка и направилась в город по своим непостижимым делам. Кейр вздохнул и занялся своими. В любом случае, у него теперь есть история! Да не такая, которую не грех разок рассказать у огонька, а такая какую внуки да правнуки выклянчивать будут, да по три раза на вечер. Зная наизусть. С другой стороны… «Вёз Немайн» — звучит как начало либо великой истории, либо предсмертной исповеди.

Он пока лишь затеивал спор, спор,

Неуверенно и не спеша, не спеша.

Словно капельки пота из пор, из пор,

Из-под кожи сочилась душа, душа.

Владимир Высоцкий

Anno 1399 ab Urbe condita. Июнь.

Моридун и его предместья.

Предместье замерло не сразу. Какие там уши и глаза у проезжающей в колеснице девицы — кому интересно? Вот кого это подвозит Кейр, и не повернулось ли чего в его сердечных делах — это да, это было интересно многим. Были те, кто резко выдохнул — подчас с солёным словцом или присвистом, были те, кто забыл, как дышать. Кто-то ронял вещи, кто — поминал святых, кто закрывал ладошкой распахнутый рот. Вот мальчишка-посыльный врезался в прохожего, и из его корзины выплеснулся на камни узел из шевелящихся серых угрей… Вот в гончарной лавке, совмещённой с мастерской, у подмастерья дёрнулась рука, и послушная глина немедленно преобразилась из кувшина с широким горлышком то ли в неглубокий тазик, то ли в глубокую тарелку.

Тут и сыграла роль местная любознательность.

В иных городах люди глядят прямо перед собой, а жизнь вокруг отметают, точно пыль по углам. От этой жизни не зависит ничего: важные люди живут за глухими стенами, а то и в загородных поместьях. Тогда гражданину остаётся шагать между церковью и домом покровителя, который даже не сам большой человек, а кто-то из его прихлебателей. Настоящий сенатор поздней империи мог даже столицу не самой бедной провинции купить — или продать, а на выручку взять пару городов попроще. Такова судьба римского города, в котором окончательно победили деньги.

В городах, где сохранилась мелкая знать, зависящая от государства, а не соперничающая с ним, граждане живей. Там, как в старые времена, у малых людей и общин не хозяева, а благодетели. Даже император! Именно здесь по улицам скользят созерцатели, получающие от уличных сцен удовольствие не меньшее, чем от самого изысканного пира. Знатоки рода человеческого, ценители архитектуры, знающие, куда, когда и как смотреть. Они всегда достаточно близко, чтобы видеть и слышать, и всегда слишком далеко, чтобы вмешаться. Такова судьба римского города, в котором победила бюрократия.

На юге провинции Валентия, к которой и относятся побывавший Кер-Мирддином Моридун, Вента Силуров и Город Легиона, богатых латифундий всегда было немного, а императорские чиновники неохотно отправлялись в холодную заморскую провинцию, граничащую с ледяной областью Туле и набитой морскими разбойниками Гибернией.

Вот и города вышли совсем иного норова.

Моридун начинал жизнь в качестве поселения при лагере легиона, и остался таким же деловитым и внимательным: кто не таков, того быстро чем-нибудь займут, да проследят, чтобы не увильнул. Моридунец что солдат: должен быть занят, иначе натворит такого… Здесь каждый всё знает, все на виду: от уличного подметалы до Защитника, тут за чужими спинами не спрячешься. Впрочем, «осмотреться по сторонам» здесь тоже считается занятием. Любой случай несёт возможность! Даже отлетевшее у ломовой телеги колесо. А уж поймавший крупную форель рыбак, чужеземный корабль с необычными парусами или не сумевшие разъехаться тележки продавцов копчёной скумбрии и горохового супа — и подавно. Здесь живут люди, готовые не только снять ради соседа последнюю рубаху и рискнуть головой, но и беззастенчиво до наглости потребовать потом награды за подвиг. Это здесь отобранные у богачей поместья не порезали на мелкие участки, а назначили управляющих — вроде Кейра! — и делят прибыль, вместо того, чтобы голодать на скудных полосках, которые по отдельности, вот шутка, могут прокормить в семь раз меньшее население, чем взятые вместе. Здесь сами решают, сколько монет оторвать от семей на городские нужды. Здесь Защитник лается с советом, и если кто зарывается — граждане суматошно бегают по улицам, запирают лавки, а служители божьи, что потеряли божий страх, разом покидают страну. Из соображения сохранения здоровья, не иначе.