Я чувствовала, как увеличивается его влияние, но не смогла оценить насколько. Теперь ты сам мне это говоришь, Видишь, Аньес, какой Абель гений, эта идея с шале — его, он проникся ко мне дружбой, будь я хоть черный, хоть зеленый, Абелю на это совершенно плевать.

И ты ждешь, чтобы я это одобрила, чтобы вслед за тобой повторила: Абель гений?

Я смотрю на фото, изучаю эти усы, нет, в самом деле не могу, но шале… ты прав, Жюст, шале — это шале.

Лучше не думать о стажерках. Не изводить себя. Вернуться к нашему уговору: молчание, любовь.

Жюст приближается. Сейчас, наверное, полночь, он шепчет: «Ну, давай, пошли».

Берет меня за руку, увлекает наружу и бросает в плотный, затвердевший от мороза снег. Мне хорошо, так хорошо в объятиях Жюста. Он задирает кверху одежду на моем торсе и катается со мной по сугробу. На моем животе белеет снег. Должно быть, это прекрасно, но почти ничего не видно, потому что вокруг кромешная ночь. Только нашим теням и перепутанным следам удается творить невероятные рисунки.

На заре меня ласкает проникающее сквозь ставни солнце. Я заснула прямо на жестком полу, там, куда мы недавно рухнули. У меня ломит спину, саднит кожу, на ней следы наших ночных забав. С еще закрытыми глазами думаю об этом чуде: во мне оживает жизнь, снова расточает чувства и желания, снова вписывает в мой личный словарь некоторые выброшенные из него слова.

В полусне я принимаю решения. Надо попытаться читать, «Однорукого боксера», например, как только Жюст его закончит. Пользоваться зеркалом и ухаживать за собой, каждый день, и не только с заранее просчитанными целями. Оценить свое счастье и снова задуматься о существовании бога.

Мои руки ищут на ощупь Жюста: напрасно. Неужели он предпочел удобство матраса? Дохожу до спальни: пусто. Я зову, открываю двери одну за другой, обшариваю второй этаж, потом остаток шале, кухню, гостиную, подвал. Жюста нигде нет. Мой мозг тотчас же поднимает тревогу. Я злюсь на себя за то, что так быстро потеряла голову, и все же это сильнее меня: Жюст сильнее меня, его отсутствие сильнее меня. Теряюсь в ужасных предположениях, потому что иначе что же другое?

Мне трудно дышать, но тут замечаю короткую записку на входной двери: «Ушел кататься». Жюст ушел кататься. Кататься. Одна, две, три, четыре… горстка нелепых букв. Я оседаю по стенке. Колени подгибаются к животу, дрожат, как дрожит все мое уничтоженное существо.

У нас всего три дня, а он ушел кататься.

Я закрываю глаза и жду его в темноте.

— Ведь мы надеялись, что это будет великолепно! — негодует Жюст. — Три великолепных дня. Все условия соблюдены. Превосходный снег, постоянное солнце и это потрясающее шале. Ты только представь на минутку, во сколько бы такое обошлось, если его снимать!

Я пытаюсь объяснить: Жюст, у нас же всего три дня. Он ничего не хочет слышать.

— Три дня в горах, чтобы сидеть взаперти — ты на это надеялась?

Он кричит, и каждый из звуков, которые он издает, распинает и убивает меня.

— Такие шикарные выходные с неба кучами не сыплются, дорогая Аньес. С каких это пор катание на лыжах противопоказано молодым влюбленным парочкам? Они что, должны жить отшельниками? Предупреди меня в таком случае, предупреди, потому что, видишь ли, дорогая Аньес, до этого момента я думал насладиться жизнью. А на самом деле какая у нас программа? Стоило мне высунуть нос наружу, как Аньес принимает трагический вид, кривится и закатывает мне истерику!

Он идет на кухню и продолжает оттуда:

— Жизнь, Аньес, настоящая жизнь!

Я слышу, как он бьет по стенам кулаками. Так что мы впервые оказались не Единым Существом, а двумя разными — с разным представлением о счастье. И что мне думать о себе, о Жюсте, обо всем этом? Он молча проходит мимо и запирается в ванной. Гораздо позже выходит оттуда, уже свежий, успокоившийся и прижимает меня к себе.

— Ну хватит, Мамочка, я сорвался, и было из-за чего. Но все-таки не собираемся же мы испортить такие прекрасные дни!

Меня заливает теплом его тела, успокаивая мое отчаяние.

— Аньес, ты спишь, свою мельницу проспишь [3] … — добавляет он, — полу-напевая, полунашептывая.

Целует меня. Я возвращаю ему его поцелуи, слишком счастливая, что все улаживается.

Солнце сияло до конца выходных. Жюст был доволен. Катался с утра до вечера. Я смирилась и терпеливо ждала его в шале.

В первый день он еще побуждал меня выйти прогуляться:

— Пройдемся по деревне, хоть чистым воздухом подышим!

Меня это не соблазняло. Он настаивал:

— Тебе тут будет одиноко.

Я отвечала, что люблю одиночество. И не лгала. «Опасность не в одиночестве, а в отчуждении», — добавила я, но он был уже далеко. Так уж повелось у нас с Жюстом: важнейшие слова всегда приходили или слишком рано, или слишком поздно.

Я провела эти три дня, заточив себя в спальне. Лежала в постели вплоть до наступления темноты и возвращения Жюста. Он быстро принимал душ и что-нибудь готовил, чтобы перекусить на скорую руку, предупреждая: «Это для нас двоих, Мамочка». Потом начиналось самое лучшее и длилось несколько часов, после чего я отключала свой мозг и снова погружалась в пустоту.