Шрифт:
Или, по крайней мере, он не испытывает к моему обществу откровенной неприязни.
Следующий час Джеймс расспрашивает меня о балете и учебе в колледже. Говорить об этом уже не так больно. Не настолько. Он не затрагивает мои планы на будущее, связанные с балетом, и это помогает.
Я тоже спрашиваю его о том, что он изучал в колледже — физиотерапию, тут без сюрпризов, — и о том, как он рос в Норкасле. Разговор идет легко, и я не успеваю опомниться, как к нам подходит другая официантка с счетом.
— Я заплачу, — настаивает Джеймс, уже доставая кошелек.
— Убери это.
Не раздумывая, я тянусь рукой и накрываю его ладонь своей. Теплая, мозолистая кожа касается моей, и в животе поселяется что-то, очень похожее на волнение. Когда дышать вдруг становится сложнее, я отдергиваю руку.
— Я же сказала, что это за мой счет. Дай мне заплатить.
— Тебе не обязательно.
— Я хочу.
Он хмурится, но убирает кошелек в карман.
— Вредина.
— Ворчун.
В ответ он издает какое-то рычание, не совсем похожее на человеческое.
Я расплачиваюсь, пока он отлучается в туалет, и вскоре мы оказываемся на улице.
— Я отвезу тебя домой, — говорит он, закрывая за нами дверь бара, и холодный ночной воздух тут же обжигает мне нос. — Это не обсуждается.
Я смеюсь.
— Ладно.
Мне и правда не хочется ехать на метро так поздно. Теперь, когда я могу нормально ходить, такси и Uber перестали быть для меня обязательной тратой.
Мы идем к его машине, когда его рука вдруг ложится мне на поясницу. Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения, но одновременно чувствую странную устойчивость. Когда я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, его челюсть так напряжена, будто он вот-вот раскрошит себе все зубы.
— Джеймс?
Он не смотрит на меня, его взгляд теряется где-то во тьме парковки, когда он спрашивает:
— Видишь вон ту машину? Белую.
Он называет модель, знакомую мне.
— Да, — почему-то шепчу я. И вдруг ощущение устойчивости исчезает. — Что случилось?
— В тот день, когда я ждал, чтобы отвезти тебя домой, он тоже был здесь.
По позвоночнику пробегает дрожь — будто кто-то вонзает в меня взгляд. Точно такое же чувство было у меня тогда, в городе, когда мне показалось, что за мной следят.
— Я подошел к нему и сказал, чтобы он убирался к черту. Он принял меня за копа и убрался. Но, возможно, срок моего предупреждения истек.
Я хмурюсь.
— Ты с ним говорил?
— Да.
— Джеймс, это могло быть опасно.
— Мне все равно.
Его рука на моей спине кажется тяжелее, горячее.
— Я не хочу, чтобы он ошивался возле твоей работы, Мэдди. Не тогда, когда он может представлять для тебя опасность.
В животе взлетают бабочки, и я тут же заставляю их умереть.
Он ничего такого не имеет в виду. Любой человек с головой и добрым сердцем захотел бы защитить молодую женщину от подозрительного типа.
Но когда мы проходим мимо загадочной белой машины, что-то внутри меня тянется к ней.
Словно марионетка на невидимой нити, я поворачиваю голову к мужчине за рулем, утопающему в тени.
И я знаю.
Я знаю, что это он.
Тот самый мужчина, который…
Нет. Не может быть. Не может, черт возьми, быть.
Я так резко отстраняюсь от Джеймса, что чуть не спотыкаюсь о собственные ноги.
Он зовет меня по имени, но я почти его не слышу.
Единственная причина, по которой я знаю, что мое сердце бьется, я все еще жива и продолжаю идти. Иначе я бы решила, что умерла и попала в ад.
Потому что, сокращая расстояние до его машины, я вижу последнего человека на этой планете, которого когда-либо ожидала встретить снова.
Первого мужчину, который дал мне понять, что я — недостаточна.
Первого человека, который ушел от меня и больше никогда не оглянулся.
Сколько бы лет ни прошло, я узнала бы это лицо где угодно. Я вижу его в своих кошмарах.
Я останавливаюсь.
Он опускает стекло.
Это он, но я все равно спрашиваю.
Какая-то часть меня не хочет, чтобы этот момент был реальностью.
Но я знаю, что это так, и весь мой мир рушится.
— Папа?
Глава 18
Мэдди
— Мэдди! — голос Джеймса раздается где-то совсем рядом за моей спиной, но я не реагирую.
Не могу.
Мое тело словно зависло в пузыре шока и ярости, который я не в силах лопнуть.