На следующий день доктор Брок встретилась с детективом Барром и изложила результаты. Распоряжаться телом она не могла, но настоятельно посоветовала полиции не допустить кремации. Барр поехал вслед за катафалком обратно в Бракстон. По дороге он позвонил Тедди Хаммеру и сообщил новость, которой они ждали. Затем позвонил судье Пойнтер, и та согласилась остановить кремацию. Саймону Лэтчу он не звонил. Барр получил ордер и изъял вещи, оставшиеся в больничной палате Элеанор. Он хотел также обыскать ее дом, и судья подписала второй ордер. В среду утром Барр вернулся в государственную криминалистическую лабораторию с вещами и передал их доктору Генри Ростеру. Теперь, когда тот примерно знал, что следует искать, задача заметно упростилась.

По словам медсестры Лоретты Гудвин, брауни испекла Матильда и сама принесла их в больницу. Элеанор они не понравились, и она пыталась раздать их медсестрам и санитарам. К счастью, те отказались: правила больницы запрещали персоналу пробовать еду, принесенную пациентам. К тому времени брауни было уже не меньше недели. Химический анализ ничего токсичного в них не обнаружил.

А вот с сайгонским имбирным печеньем все оказалось иначе. Печений было одиннадцать: два — в одной коробке, более старые и уже зачерствевшие, и девять — в другой. На обеих коробках ясно значилось название Tan Lu’s. Во всех одиннадцати печеньях обнаружили значительное содержание таллия.

В четверг утром детектив Барр явился в Tan Lu’s с ордером и потребовал чеки продаж. Вьетнамцы перепугались и с чрезмерным усердием бросились помогать. Через несколько минут нужные чеки нашли. Официантка узнала Саймона Лэтча по фотографии и даже вспомнила его имя.

Уже несколько дней Саймон не сводил глаз с телефона и был на грани нервного срыва. Стационарный аппарат на его столе не издавал ни звука. Первая неделя января обычно была самой тихой в году, и этот телефон и без того звонил редко. Теперь же Саймон то и дело проверял, не выдернут ли шнур. Он бы сам начал звонить, если бы знал кому. Никаких контактов в службе судебно-медицинского эксперта у него не было, а даже если бы и были, нельзя просто набрать номер и спросить о результатах вскрытия. Такие сведения считались строго конфиденциальными — по крайней мере до тех пор, пока не начинали обсуждаться в суде. Можно было позвонить в похоронное бюро, но зачем терять время? Больше всего ему хотелось поговорить с детективом Барром, который заполонил его мысли, сны и даже кошмары, однако Саймон понимал: Барр объявится, когда сам сочтет нужным.

Ожидание изматывало нервы и лишало сил. Саймон не мог сосредоточиться ни на чем, текущие дела покрывались пылью.

В четверг незадолго до шести вечера позвонил детектив Барр и спросил, можно ли зайти. Будто Саймон мог ответить «нет».

Они сели в конференц-зале, разделенные широким столом. Барр взглянул на свои записи — их, похоже, накопилось немало.

— Вы составляли завещание миссис Барнетт?

— Да, еще в марте.

— Можно посмотреть?

— Не думаю. Это конфиденциальный документ.

— Ну, ваша клиентка умерла, и вам придется открыть наследственное производство по завещанию, верно?

— Таков план, как только судья Пойнтер даст зеленый свет.

— А наследственное дело становится публичным, верно? То есть любой сможет увидеть завещание?

— Может быть. А может, и нет. Дело можно закрыть для публики и сохранить все в тайне.

— Как удобно. У миссис Барнетт было много денег?

— Сейчас я действительно не могу это обсуждать. Возможно, позже. Что со вскрытием?

— Не могу обсуждать.

— Оно подтвердило, что причиной смерти была пневмония?

— Не могу обсуждать.

— Сколько здесь, оказывается, тайн. Столько всего мы не можем обсуждать.

— Да, полагаю, в суде все и выяснится, — ответил Барр с неприятной усмешкой.

— В суде? Кто собирается в суд?

— Сейчас не могу обсуждать.

— Тогда зачем вообще эта встреча, если вы ни о чем не можете говорить?

— Я хочу увидеть ее завещание.

— Извините.

— Получу ордер.

— Получайте.

— И мне понадобится обыскать ваши компьютеры.

— Извините.

— Получу еще несколько ордеров.

— Остановить вас я не могу.

— До встречи.

Барр резко встал и вышел.

Саймон еще несколько минут не двигался. Когда наконец поднялся, понял, что подмышки мокрые, а рубашка прилипла к спине. Он вышел в переулок за конторой, чтобы глотнуть ледяного воздуха. Потом сделал звонок, а час спустя обогнул угол и прошел по улице до офиса лучшего в городе адвоката по уголовным делам — человека, которого мало кто любил, включая Саймона.

Рэймонд Ласситер был крупным, громогласным и шумным адвокатом, который старался казаться колоритной фигурой. Репутацию он заработал много лет назад, выиграв пару громких процессов об убийствах, и до сих пор к нему тянулись состоятельные преступники со всей долины Шенандоа. Когда-то он хвастался, что выиграл семнадцать дел об убийстве подряд, но проверить это было некому. Многое из того, что говорил Рэймонд, следовало бы проверять, но зачем? Большинство людей получали удовольствие от его представления и относились к нему снисходительно. В суде он был жестким бойцом. Полиция и прокуроры предпочитали с ним не связываться. Если человек попадал в беду и у него водились деньги, идти следовало к Рэймонду. Ему было чуть за семьдесят, а работал он по-прежнему семь дней в неделю. Из-за чрезмерной любви к выпивке по утрам он раскачивался медленно и входил в форму лишь после пяти, когда сотрудники расходились. Он славился тем, что сидел в конторе до полуночи, обычно с бурбоном на столе и сигарой в пепельнице. Но был строг к себе: с началом процесса убирал спиртное и становился предельно собранным. Трезвость делала его еще злее.