Они обсуждали других подозреваемых. Кому была выгодна смерть Элеанор? Очевидно, Клайд и Джерри стояли в начале списка. Они объединились и наняли ловкого вашингтонского адвоката. За одну ночь такое не организуешь; значит, готовились заранее. Джерри говорил Саймону, что заходил в больницу навестить мачеху.

Уолли Такерман тоже мог многое выиграть от смерти Элеанор. До ее смерти он не знал, что его схема не сработает. В список и его.

Рэймонду надоела эта игра.

— Сейчас нам надо сосредоточиться на твоей защите и не отвлекаться на остальных.

— Моей защите? Не могу поверить.

— Мне пора. Позвоню завтра. Советую поговорить с женой и рассказать, что может случиться.

— Что именно может случиться?

— Скорее всего, в самое ближайшее время тебя арестуют.

— Почему бы тебе самому не пойти и не рассказать ей?

— Извини, Саймон.

Что надеть на собственный арест? Один из тех вопросов, о которых человек никогда не задумывается — даже закоренелый преступник. Саймон выбрал джинсы, спортивный пиджак и белую рубашку. Рэймонд велел взять туалетные принадлежности, и Саймон сложил в бумажный пакет несколько необходимых вещей, чистое белье и две книги в мягкой обложке. В последний раз посмотрел в зеркало, возненавидел увиденное, выключил свет в конторе и понятия не имел, когда включит его снова.

В приемной он рухнул в кресло и посмотрел на Тилли с видом человека, окончательно потерпевшего поражение.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Около двух часов назад большое жюри предъявило мне обвинение в убийстве Элеанор Барнетт.

Слова прозвучали так, словно их произнес невидимый голос сверху. Тилли оцепенела и не смогла ничего сказать.

— Я иду в городскую тюрьму. Там меня ждет Рэймонд Ласситер. Меня оформят как всех остальных преступников и посадят в камеру. Не знаю, когда выйду.

— Убийство! — вырвалось у нее.

Саймон глубоко вдохнул.

— Судя по всему, кто-то отравил Элеанор, пока она лежала в больнице. В этих проклятых имбирных печеньях, которые я ей посылал, был яд. Теперь всё указывает на меня.

Тилли сглотнула, сохранила самообладание, промокнула щеки салфетками и наконец сказала:

— Это абсурд, Саймон. Ты не способен на такое.

Он кивнул, соглашаясь, но промолчал. Потянулась еще одна длинная пауза; оба игнорировали звонящий стационарный телефон на ее столе.

— А Пола и дети?

— Все очень плохо. Я рассказал ей вчера вечером, когда дети легли. Она была в ужасе, злилась, боялась — все сразу. Главное для нас — защитить детей, но это невозможно. Их сейчас будут унижать из-за того, чего я не делал, и я ничего не могу остановить. Не могу их защитить.

Голос сорвался, продолжать он не смог. Тилли снова вытерла глаза и явно решила не поддаваться эмоциям.

— Позвоню из тюрьмы, как только смогу. Закрой контору и держись подальше. Уверен, скоро репортеры начнут колотить в дверь, так что не высовывайся.

— Не могу в это поверить, Саймон.

— Я словно во сне бреду сквозь кошмар, Тилли, и никто не знает, чем он закончится. Слишком много неизвестного. Лучший вариант на следующую неделю — мне назначат залог, я смогу его внести и выйду. Тогда до суда постараемся удержать контору на плаву.

— До суда?

— Обычно после предъявления обвинения именно так и бывает, если, конечно, не признаешь вину. Я этого делать не собираюсь.

— Когда суд?

— Кто знает? Через несколько месяцев.

Он встал и подумал, не обнять ли ее неловко, но они никогда раньше не обнимались, поэтому только сказал:

— Держись.

И открыл дверь.

— Тебе понадобится пальто.

Температура держалась в районе двадцати градусов по Фаренгейту, ветер выл. Саймон шел по Мейн-стрит мимо знакомых магазинов и контор и старался не представлять, что скажут и подумают эти люди, когда услышат сплетню — невероятную новость. Он замедлил шаг перед Ethel’s Diner, пустой в четыре часа дня в этот унылый пятничный вечер. Белла, его любимая официантка, стояла у стойки, вытирала чайные стаканы и переговаривалась с кем-то на кухне. Белла никогда не поверит, что Саймон способен на такую мерзость, и, будь возможность, сама вызвалась бы в присяжные.

Он перешел улицу и пошел по Монро к зданию суда — неоклассическому шедевру, которым Бракстон так гордился. Сто лет назад город выиграл процесс против железной дороги и мудро решил вложить деньги в новый памятник самому себе, не жалея расходов. Огромные арки, сводчатые потолки, мраморные колонны — здание регулярно признавали самым красивым судом Виргинии.

Саймон думал обо всех клерках, секретарях, уборщиках, судебных приставах, адвокатах и судьях, которые там работали, — людях, которых он знал почти двадцать лет, — и пытался представить их лица, когда они услышат новость. От одной мысли становилось больно. На втором этаже горел свет в главном зале. Через считаные дни его введут туда уже не адвокатом, а обвиняемым — для формального предъявления обвинения, первого из многих его появлений перед судьей.