Он отложил письмо и обвел кабинет заново, кресла с высокими спинками, ковер, в котором нога тонет по щиколотку, и над всем этим герб. Молот на нем повернут бойком вниз, и раньше Лоран не задумывался, почему, а теперь вот задумался.

Хорошо Коршевану, думалось под далекое фырканье со двора, ему бояться некого и нечего. Учитель свое пожил, выслужил всё, что хотел, и может позволить себе роскошь говорить как есть, там, где не просят. Загадка одна, как человек с такой любовью к правде вообще дослужился до особого дознавателя, видимо, раньше с этим было проще.

Да и по годам ему давно пора перебраться из полей в министерство, в высокие кабинеты с мягкими приемными, подписывать чужие отчеты и рассказывать молодым, как раньше умели работать, а он вместо этого носится по глуши и ночует в хлевах. И ведь, что самое страшное, получает от такой жизни удовольствие.

Потом Лоран усадил себя обратно в кресло и разложил положение по папкам, на манер Коршевана. Он никого не предает, это раз. Дела оформлены и запечатаны, и они уйдут в министерство, только не общей почтой, а с поверенным гонцом, из рук в руки, надежнее способа доставки не бывает, любой канцелярист о таком может лишь мечтать, это два.

Распоряжение отдал сам министр, а работа помощника в том и состоит, чтобы исполнять, что велено, за этим его брали на службу, за это платят, это три. Ну и четыре, самое убедительное. Даже если он прямо сейчас, наперекор письму, поднимет ребят и велит запрягать, из городских ворот их не выпустят, у рода в Северане рук больше, чем у стражи алебард, найдется и треснувшая ось, и захромавший конь, а не хватит, так и что-нибудь совсем обидное.

Где-то под этими гладкими доводами сидело понимание, что всё это неправильно. Не по уложению неправильно, тут как раз не подкопаешься, а по простому правилу, которое Лоран перенял у учителя раньше всех прочих. Где слишком ровно, там и копай. Письмо главы рода сложено как хорошая кладка, каждая строка на месте, каждая учтивость отмерена до крупицы, и по этой мерке над такой красотой полагалось не успокаиваться, а хвататься за лопату.

Хвататься за лопату Лоран не стал, на такие раскопки у него нет ни полномочий, ни ступени, и первое даже слегка утешало. Учитель подождет и спишет задержку на дороги, на северных трактах чего только ни случается. Он, Лоран, встретит поверенного гонца, передаст дела и уже с бумагой министра за пазухой поедет за Коршеваном со спокойной душой. Так выйдет лучше для всех, и для учителя в первую очередь, а если кому-то от этих двух дней станет хуже, то Лоран, как ни силился, представить такого человека не смог. Силился он, правда, недолго.

За посудой слуга явился, когда солнце уже выбралось из-за крыш, собрал всё со стола и от дверей уточнил, подавать ли господам обед в обычный час. Лоран открыл рот сообщить, что к обеду их в городе давно не будет, и закрыл. В доме, где письма летают по небу, о таких вещах, надо полагать, узнают раньше самих гостей.

— Подавайте, — выдавил он.

— Слушаюсь, господин Лоран, — поклонился слуга, и в поклоне этом не мелькнуло и тени удивления.

— Правило первое, оно же главное, — я примерился и опустил блок на свежую постель раствора. — Первый ряд спешки не терпит, и кто попробует меня сегодня поторопить, тому вручу вот эту тарелку-уровень и отойду в сторонку.

Взялись мы, как и загадывал, сразу после полудня. Кольцо фундамента к этому часу дошло до кондиции, ноготь его больше не брал, только скользил по верхушке, и первый блок улегся на свое законное место под одобрительный гомон зрителей. Ну а дальше у нас случилась лекция, с наглядным пособием и полным залом.

Аудитория подобралась благодарная, ближе всех устроился Стурм, отвлекся от кладки домика для гнилохода. Пришел он к самому началу, вежливо постоял в сторонке ровно нисколько и теперь дышал мне чуть ли не в затылок. За ним топталась пара деревенских помощников, его верный подмастерье, а позади полукругом стояли солдаты, которых к стене пока не подпустили, и слушали они прилежнее некуда.

Остальное воинство трудилось ногами, у стены нужны от силы четыре пары рук, а блоки сами себя с южного участка не принесут, вот я и подрядил свободных на доставку, раз дело нехитрое, донес и уложил в штабель. Цепочка носильщиков растянулась вдоль всей стены, кто тащил на плече, кто прижимал к груди на манер младенца. Один умелец и вовсе двигался сразу с двумя, перехватил их веревкой и перекинул через шею, спереди блок, сзади блок, ходячее коромысло.

Сухой блок весит килограмм пятнадцать, ноша для служивого смешная, а человекодень за нее идет полновесный, и в такой расклад солдаты сперва отказывались верить, уточняли раза по три, точно ли прогулка с грузом считается работой. Потом решили судьбу не искушать и молча встали в очередь.

Интендант, само собой, тоже оказался при деле, вязали-то блоки по паре казенным добром, а мимо такого этот человек проходить не умеет физически. Так что теперь каждый второй щеголял выданной петлей через плечо, и учет на дощечке прирастал скромным процентом. Убыли никакой, столбики полнятся, а кто недоволен, тот таскает по одному.