— Товарищ дознаватель. — Говорил староста негромко и ровно, и оттого каждая фраза весила вдвое больше. — Могли бы сразу зайти, оповестить, я не понимаю, какой был смысл скрываться. Этот человек виновен в смерти жителя деревни и еще в нескольких злодеяниях, доказательства имеются. И приговорен к смертной казни.

Слова долетали до Кодла кусками, целиком зацепилось лишь последнее, хотя хватило бы и первого, старые дела здесь, похоже, травой не зарастают. Староста сделал шаг, едва заметно мерцающий клинок пошел вниз, и Кодл по-детски зажмурился, выдавая себя с головой. Его крупно трясло, он и сам понимает, до чего жалко выглядит эта дрожь со стороны, а поделать с ней ничего не может, тело сдалось раньше, чем успело спросить разрешения у гордости.

Цинь! Звон стали о сталь резанул по ушам, и Кодл приоткрыл один глаз. Клинок старосты, слегка одетый в Основу, уперся в голое предплечье грибника и дальше не шел, в точке касания утробно гудело, сыпало белым, и злые искорки летели Кодлу за шиворот.

— Нет.

Грибника в этом человеке больше не было, спина распрямилась, и бородка почему-то больше не топорщилась, пригладил, видать.

— Они подозреваемые, и я доставлю их в столицу, — проговорил он, не убирая руки. — Без расследования и суда казнить их не выйдет.

— Мы уже всё расследовали, и суд прошел, так что согласиться не могу.

Староста отступил на шаг, и на одно мгновение Кодлу померещилась передышка, вот только нужен этот отход был для разбега, и меч уже плыл вверх, забирая замах для следующего удара.

Сухая трава уложена, котомка дожидается в изголовье, и это, если подумать, единственный угол во всей округе, где нынешним вечером все стоит на своих местах.

Путь Порядка кололся с самого заката без передышки, сначала в шатре командующего, потом у ворот лагеря, где часовой прислонил копье к столбу острием в землю. К ночи глаз дергался уже не на что-то отдельное, а на всё сразу, и в заросли у реки Корш добирался с твердым намерением лечь и до утра никого не трогать.

Не так вокруг было всё, от воздуха до звуков, путь исправно докладывал об этом мелкими уколами, а вот что именно стряслось, сообщить не мог, такие тонкости не по его части.

На том конце участка тем временем грохотало и перекликалось, деревня в полном составе возилась у своего пруда, над стеной метались отсветы факелов, и по всем признакам там разворачивалось очередное ночное представление, без которых это место жить не умеет.

Соваться туда Корш не стал, все-таки народу у пруда хватает и без него, польза от еще одной пары рук выйдет никакая, а вот внимание всей округи, стянутое в одну точку, вещь по его опыту двоякая.

Когда деревня смотрит в одну сторону, у отдельных личностей появляется соблазн провернуть свои дела с другой. Не факт, что провернут, конечно. Но ведь возможность имеется, а возможностями такого сорта люди определенного ремесла не разбрасываются. Значит, лучше всего лечь и подождать.

Спать он поэтому не стал, просто вытянулся на лежанке, пристроил под затылок котомку и слушал ночь.

Слежку за собой Корш приметил давно. Один из людей виночерпия как-то вечером прошелся по этим зарослям, старательно ничего не высматривая, и сработал, стоит признать, чисто, девять человек из десяти не заметили бы вовсе. Корш заметил и записал гостя у себя отдельной строкой.

Если к тебе примеряются, значит, имеются планы, а планы у таких людей это почти признание, разве что без подписи. Лежанку он с тех пор сознательно не переносил. Пусть знают, где его искать, глядишь, сами и придут, а ему меньше бегать за доказательствами, в его годы это существенно.

Первой замолчала река, плеск у камней весь вечер шел однообразным фоном, а тут выключился, следом стихли сверчки, а за ними пропал и дальний грохот с пруда. Осталась тишина такой плотности, что зазвенело в ушах, и путь кольнул уже не походя, а всерьез.

Ветерок всю ночь тянул от воды, а туман полз ему навстречу, против всех законов погоды. Интересный путь, отметил Корш, не открывая глаз. Отметил и конечно же сразу занес в неудобства. Не из-за опасности, для такого у него хватает собственной ступени, а из-за столицы.

К интересным путям там внимание особое, желающих пристроить такой путь под свое крыло набежит больше, чем свидетелей по делу, и головной боли это добавит уже на суде. А до суда он этих людей доведет, тут вариантов нет, какими бы возможностями они ни размахивали.

Шаги он не услышал, скорее ощутил, у самого изголовья осело чужое тепло, и над ухом зашипело. Шипение сообщало, что золото из-под куста придется вернуть, и по тону выходило, что торг не предполагается.

Внутри щелкнуло и сошлось. Золото, выходит, увели и у воров, новость легла в дело свежим листом, и Коршу он понравился. В таком случае действовать полагается по инструкции, а она на ночные признания одна, протокол допроса.

Корш открыл глаза, сел и поинтересовался, о каком именно золоте идет речь. Сколько его было и в чем хранилось. При каких обстоятельствах утрачено и откуда вообще столько золота у казалось бы простого слуги. Вопросы шли по порядку, с паузами, и пусть ответов почти не поступало, зато глаза у ночного гостя делались все круглее. Человек пришел пугать, а его вместо этого опрашивают, такое сбивает с шага даже тертых людей.