Шрифт:
Я вздыхаю и делаю шаг к нему. Носки на моих ногах почти касаются его ботинок, которые он до сих пор не снял.
— Ты куда-то собираешься?
— Нет.
— Тогда почему бы тебе не переодеться в домашнее? — А именно: спортивные штаны, плотные носки и старая футболка. Совсем не то же самое, что куртка, шапка и армейские ботинки, в которых он сейчас.
Он прищуривается, глядя на меня своими зелеными глазами.
— Я собираюсь.
— Да ну? До или после того, как признаешься, что болеешь?
Я жду, что он начнет спорить, как делал это весь день.
— Ладно, — бурчит он. — Может, у меня болит голова. Но это ерунда.
— Это не ерунда. — Я встаю на носки и сдергиваю с его головы шерстяную шапку. — Давай, большой ворчун. Иди переоденься. Я займусь ужином.
Разумеется, он спорит.
— Не нужно. Я сам могу приготовить.
Я снова устало вздыхаю.
— Ты знаешь, что ты красивый, но, без обид, сейчас ты выглядишь ужасно. В двух шагах от того, чтобы свалиться от изнеможения. Если нужны подробности.
Брови Трэвиса поднимаются на миллиметр.
— Ты считаешь меня красивым?
В его голосе мелькает что-то странное. Что-то, что я не сразу могу определить, потому что редко это от него слышу. Он смущен? Шея у основания становится краснее, но, наверное, это просто жар.
Я верчу его шапку в руках, знакомый запах поднимается к носу. Он одурманивает.
— Не меняй тему, — говорю я, чувствуя, как моя собственная шея и щеки теплеют сильнее, чем минуту назад.
А потом, чтобы сделать себе еще хуже, хватаю его за руку и вывожу из кухни.
— Иди переоденься и жди меня на диване. Я справлюсь.
Он шумно вдыхает — тот самый вдох перед возражениями.
— Элли.
— Пожалуйста, Трэвис. — Я поворачиваюсь к нему лицом, не выпуская из пальцев жесткую ткань его куртки. — Не спорь со мной. Ты болеешь, и я хочу о тебе позаботиться. Кто будет нами командовать в «Логове», если ты целый день будешь шмыгать носом и мучиться?
Я не думаю, что мне мерещится, как смягчается его взгляд. И уж точно мне не кажется, как он забирает у меня шапку и надевает ее мне на голову.
— Ты нечто, милая.
Он исчезает в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что только что произошло.
Покачав головой, я возвращаюсь на кухню и принимаюсь за свой фирменный куриный суп. Нельзя так заводиться из-за простого жеста, в который он ничего не вкладывал. Это я цепляюсь за вымышленный мир, где Трэвис тоже чувствует между нами это бьющее током напряжение каждый раз, когда мы рядом.
Пытаясь прийти в себя, я начинаю резать ингредиенты на разделочной доске. И когда слышу, как в ванной шумит душ, представляю Трэвиса голым всего два раза.
К тому моменту, когда раздаются его тяжелые шаги, суп почти готов. Я совершаю титаническое усилие не смотреть на его спортивные штаны, Трэвису в них бы запретить появляться на людях, и замечаю, что вместо обычной футболки на нем худи. Головная боль, значит.
— Пахнет здорово, — говорит он, доставая с верхней полки два миски, до которых я не дотягиваюсь, и ставит их на стол.
И я не говорю вслух, но правда ценю, что он всегда хвалит мою готовку.
— Почти готово, — отвечаю я. — Подождешь меня на диване?
Когда он не спорит, я понимаю, что ему и правда жутко плохо.
— Ты что-нибудь принял от головной боли? — окликаю я из кухни, разливая суп через мгновение.
— Принял тайленол перед душем, — отвечает он.
Он наклонился вперед на диване, широко расставив ноги, пульт небрежно свисает с одной руки. По телевизору идет какой-то ситком, и все, о чем я думаю, — как это несправедливо, что даже больной он остается таким привлекательным.
Стараясь не обжечься о горячую керамику, я беру одну миску с супом, ставлю ее на столик перед Трэвисом и возвращаюсь на кухню за второй. Затем снимаю с головы свою… его шапку, но только потому, что из-за центрального отопления мне становится жарко.
Я улыбаюсь ему, садясь рядом на удобный диван, честно, я могла бы засыпать здесь каждую ночь, и чувствую, как сердце безнадежно делает кульбит, когда он улыбается в ответ.
— Вкусовые рецепторы работают? — спрашиваю я после того, как он делает первый глоток.
Он с любопытством приподнимает бровь.
— А?
— Вкусовые рецепторы, — я плотнее обхватываю миску ладонями, ловя тепло. — Когда я болею, у меня всегда пропадает вкус. Это так бесит, потому что хочется утешительной еды, а на вкус все как картон.